Помнишь мой урок шахмат из Кэрнхема? Гамбит Руссо?

Разумеется. Выманить врага из позиции, притворившись слабым. Затем — удар.

Ты едва меня не убил.

Но не убил. Я тебя пощадил. И пока ты соображаешь почему…

Может, моя мудрость не вовсе на тебя растрачена, вампир.

Чаша разбита. Грааль утрачен.

Каждый вздох, что крадёт Селин, сделан лишь чтобы солгать.

Величайшая любовь Габриэля никогда не была ни выпивкой, ни распутством. Это ложь.

Лестью добьёшься чего угодно.

Ты когда-нибудь гадаешь, чем это кончится, Честейн?

Нелегко, верно, было заманить тех мух в её паутину.

Гадаешь, какую наживку использовала Императрица.

Кто, мать твою, сказал тебе, что я герой?

Умный лев притворяется слабым, чтобы выманить добычу.

И пока ты соображаешь почему…

Кровью Пятерых было сие сотворено.

Кровью Пятерых будет и расторгнуто.

Ты ведь знаешь, что всё это пустая трата времени, не так ли?

Умный лев.

Кровь Пятерых.

Пока ты соображаешь почему…

Остра.

Как.

Три.

Клинка.

ЖАН-ФРАНСУА БЕЖАЛ, обезумевший, кровь капала с его рук. Память его звенела показаниями Габриэля, рассказом Селин, всякое слово, и жест, и мгновение, что они разделили за эти последние несколько ночей, было брошено в новый и жуткий свет. Картина складывалась теперь в его голове — страшный портрет, почти слишком ужасный, чтобы его рассматривать.

Боже мой…

О, сладчайший милосердный Боже на небесах…

Он слышал рёв толпы, приближаясь, мчась так быстро, как мог. Рабы-мечники на страже едва заметили, как он идёт, лишь успев отворить огромные двустворчатые двери, когда он бросился на сцену, приготовленную для казни Льва.

Величавый зал, обширный, и круглый, и запруженный холодными телами. Десятилетия назад здесь была великая часовня Суль-Аддира, её некогда святая земля давно осквернена двором Марго. Кроваво-красный свет сгущающихся сумерек лился сквозь высящиеся окна прекрасного витражного стекла, изображавшие сцены со страниц Заветов. Концентрические кольца каменных сидений — некогда заполненные верными паломниками в дни праздников минувших — были теперь запружены выводком Марго и сановниками трёх гостящих кровных линий. Сотня или более лучших высококровок империи, сливки вампирского общества, вздымали полные до краёв кубки крови, ревя в красном восторге. Великие знамёна свисали с фронтонов, расшитые двумя волками и двумя лунами Крови Честейн. А на золотом троне, окружённая четырьмя своими чёрными волками и приорами Восс, Илон и Дивок, сидела Марго Честейн, Бессмертная Императрица Волков и Людей.

Жан-Франсуа выкрикнул предостережение, воззвав к своей родительнице, но голос его потонул в гомоне и кличе пьяной от крови толпы. В сердце великой часовни, где некогда, верно, стояли алтарь и статуя Спасителя, был расчищен большой круг. Всякий глаз в зале был прикован к нему, и смертный, и родня, совершенно зачарованные.

Императрица Марго обещала зрелище на века, и летописец видел, что она сдержала слово. Кто мог вообразить состязание легендарнее этого?

Пару, что желала бы убить друг друга сильнее?

Последний угодник-среброносец против Последней Лиат.

Габриэль был раздет до бридж, тот мускулистый торс и серебряные чернила на полном и великолепном показе. Свежие шрамы на его лице придавали ему свирепый оскал, и потеря глаза не притупила его искусности. Кожа его лоснилась от пота, длинные чёрные волосы хлестали воздух за его спиной, пока он бросался через круг. Селин была в своей коже и истрёпанном камзоле багряного и золотого, лицо её — бледная и совершенная маска. Она двигалась с выверенной грацией, рассекая меж песками часов, чёрный взор прикован к брату.

Двое сшиблись, там, в сердце воющей толпы. Габриэль был вооружён длинным клинком серебра, Селин — клинком крови. Лодыжки обоих были скованы — у де Леона трижды окованной сталью, а у Лиат — серебром, их цепи продеты сквозь кольца, просверленные в плитах у их ног. Слабины, что им дали для движения, было немного — тем лучше, чтобы вынудить их в смертоносную близость. Жан-Франсуа смотрел, как клинок Селин скользнул на волосок от горла её брата, а её продолжение задело его предплечье. Толпа взревела, когда кровь угодника полетела, забрызгав лица нескольких восторженных птенцов в первом ряду.

— Матушка!

Жан-Франсуа взревел снова, заглушённый гамом и кличем, когда де Леон в ответ пустил кровь сестре. Летописец протолкался сквозь толпу, обходя края, размахивая руками, требуя внимания и вновь крича своей Императрице.

— МАТУШКА!

Кастия глянула в сторону его криков.

Чёрные глаза сузились, когда она взглянула на де Леона.

— МАТУШКА!

Габриэль наседал на сестру, клыки стиснуты, пока он лез рукой в свои бриджи, и нутро Жан-Франсуа ухнуло, когда он увидел маленький металлический предмет, теперь прижатый к семизвездию на ладони угодника. Двое столкнулись, клинки сцеплены, и рухнули наземь вместе в брызгах слюны и крови. Толпа взвыла, когда брат и сестра сцепились, дерясь, точно дети, Драйганн ревел крови Льва, золотые клыки сверкали. Но Жан-Франсуа видел, что мать его хмурится теперь в его сторону, толпа бурлила вокруг него, пока он проталкивался сквозь давку к ней. Подле Императрицы Кариим-Паук смахнул маленькую тень, мелькавшую у его щеки, и нутро Жан-Франсуа скрутило, когда он увидел…

Белый мотылёк.

О, Боже Всемогущий…

Колокола рассекли воздух, внезапные и гремящие над рёвом толпы. Лев и Лиат всё ещё катались по полу, но толпа медленно замирала, пока та железная песнь звенела по круглым стенам, отдаваясь эхом во фронтонах наверху. Запыхавшиеся рабы-мечники в ливреях Честейн ворвались сквозь сумеречные двери, и теперь, когда гам внутри стихал, поверх всё ещё звонящих колоколов Жан-Франсуа услышал далёкий, перепуганный крик снаружи.

— ТРЕВОГА!

Летописец взглянул в небо, бранясь. В кровавом свете падающих сумерек он видел, что воздух над казённым полом был теперь живым — наполнен крыльями сотен, тысяч тех проклятых мотыльков. Императрица была на ногах, её волки рычали, пока она глядела на сына, выкрикивая его имя с вопросом. Кестрел тоже встала, клыки оскалены, пока она косилась на Паука. Но Кариим тихо шептал, чёрные глаза прикованы наверх, пока те мотыльки начинали нисходить.

Приор Шёпотов не читал летописи Жан-Франсуа — он, верно, понятия не имел, что видит. Но Жан-Франсуа понимал прекрасно, ревя во всю глотку, пока те крохотные белые тени начинали роиться, кружась вокруг сердца зала.

— Это Лашанс!

— Императрица, на нас напали!

Марго оторвала глаза от сына, обратив их на запыхавшегося раба пред собой.

— Напали? Что за безумие? Суль-Аддир неприступен, парень!

— Ваша Милость, они вошли через сточный ход…

— Измена, — прошипела Кестрел, злобно глядя на Марго. — Лжива твоя Любезность, Марго?

— Прикуси язык, — выплюнула она. — А ты, говори! Кто смеет идти на Суль-Аддир?

Раб набрал воздуху, чтобы ответить, но Жан-Франсуа уже знал ответ. Рот его стал сух, как пыль, когда за гулом тех гремящих колоколов, барабанным боем бегущих сапог, песнью обнажаемой стали он услышал, как это рассекает сумрак, точно ножи.

Песнь горских волынок.

Он понял теперь. Отчего де Леон так жаждал узнать, когда прибудут отряды Восс и Илон. И отчего, о сладчайший и милосердный Боже на небесах, отчего он сплёл такое сказание на века. Сказание о невыигранных битвах, и неумерших дочерях, и нелюбимых сёстрах.

Он играл на время.

Глаза его нашли глаза угодника через зал — серые, как океан пред бурей.

Но буря была теперь здесь, помоги им Боже.

Габриэль и Селин были на ногах, угодник дал ключу в своих руках упасть вместе с кандалами с его лодыжек. Жан-Франсуа зарычал, проклиная юного Хоакина Маренна за это последнее предательство, когда увидел, что Кастия так же освобождена. Но всякая ярость к парню угасла при виде тех бледных мотыльков. Нисходя теперь, кружась во всё сужающейся спирали, воздух наполнился гудением их крыльев, пока они размывались, вихрились, сливались в бледную и громадную форму, что встала подле Льва и Лиат в бушующем сердце того зала.

Волк.

Белый мехом и синий глазами.

— Небесная охотница, — выдохнул Жан-Франсуа.

Зал был в смятении — гремящие колокола, кричащие вампиры, звенящие шаги, ревущие рабы, а под всем этим, обращая нутро Жан-Франсуа в воду, нарастающая песнь тех страшных волынок. Драйганн ревел предостережение, узнав ту песнь, Марго рычала на своего гонца, Кариим поднимался на ноги. Кестрел стояла, точно камень, неверие высечено в её глазах, пока она глядела на того огромного волка и выдыхала в тихом ужасе:

— Лашанс.

Но первыми средь того хаоса, кто на деле шевельнулся, были волки Марго.

Вид того огромного зверя в их гуще привёл Верность и Зломыслие в ярость, и двое спрыгнули с трона Марго, Храбрость и Благоразумие близко за ними. Но, хоть и де Леон, и Кастия двинулись наперехват, та белая волчица не дрогнула.

Вместо того она обнажила горло, позволив волкам Марго броситься. Время, казалось, почти замерло, весь мир провалился в жуткое замедление, Жан-Франсуа вскинул одну руку и взревел во всю глотку, когда Верность полетела, точно копьё, когда Зломыслие рассекло, точно клинок, впившись в мех той белой волчицы и разорвав её плоть.

Кровь.

КРОВЬ.

Пятьдесят лет прожил Жан-Франсуа на этой земле, и за это время он потерял счёт глоткам, что вскрыл. Жертвы всякой масти и облика, никакое табу не слишком дико, никакое желание не слишком кощунственно. Но ни разу за всю свою жизнь он не вдыхал благоухания столь дивного. Меч Габриэля нашёл сердце Зломыслия, клинок Селин забрал голову Верности, но Жан-Франсуа почти не заметил, как падают волки, всякое чувство в огне, всякий дюйм его жив, пока тот запах, Боже, тот дивный запах схватил его за горло.

На колени, кричал он.

Молись.

Но, несмотря на ту песнь сирены, страх пред тем, что должно прийти следом, погнал маркиза не на колени, но в нырок, вниз за скамьи и через плиты. Когда угодник простёр свой клинок. Когда Последняя Лиат разлетелась в бурю красных крыльев и хлынула вверх в воздух. Когда та волчица, разорванная у горла и плеча, опустила голову и начала отряхиваться, точно мокрая, блохастая псина.

Её кровь полетела, брызнув по залу, капли искрились, точно кувыркающиеся рубины, пока огромная волчица отряхивалась от головы до хвоста.

И там, где те рубины падали, вампиры горели.

Огонь. Крики. Хаос. Зал взорвался, горящая родня бросалась на своих собратьев и поджигала ещё больше. И сквозь то пекло огромная волчица бросалась. Вокруг её головы был теперь выстроен венец из кровавых игл — смертоносный нимб, окружавший чело ангела. Те клинки крови полетели, брызнув среди придворных Крови Честейн, сановников Восс, Илон, Дивок, огонь бушевал среди того леса Мёртвой плоти. И, взлетев к тому золотому трону, обрушившись на ту Бессмертную Императрицу Волков и Людей, огромный зверь сомкнул свои могучие челюсти и оторвал Марго голову.

Жан-Франсуа взревел, мука, и горе, и ужас сплелись воедино. Горящее тело рухнуло на плиты подле него — какой-то Дивок-медий кричал и бился, пока не разлетелся в пепел. Придворная Честейн взорвалась над ним, осыпав его своими угольями, пока он вскрикивал снова. Чёрный дым исчертил воздух, угли падали, точно дождь, колокола звонили, волынки пели, люди и родня визжали.

Жан-Франсуа выкарабкался на ноги, задыхаясь, в ужасе, поймав уголком глаза, как тот ублюдок-волк поджигает плоть Железной Девы залпом кровавых игл. Последний Принц Вечности взвизгнула в бессмертном ужасе, тело её стало живым, мечущимся факелом. Де Леон прорубался сквозь горящий двор, точно раскалённый клинок сквозь снег, и Жан-Франсуа увидел, что Лиат вновь собралась далеко через зал, срубая бегущих придворных, точно коса — пшеницу. Маркиз споткнулся, упал навзничь, расколов череп о окровавленную скамью. Стянув золотые кудри с лица, он, шатаясь, поднялся как раз вовремя, чтобы стать свидетелем того, как Кариим-Паук разлетается в пепел в страшных челюстях той волчицы.

Она убила его мать. Зарезала его родню. И, когда зверь схватил Драйганна в челюсти и принялся трясти его, точно кричащую, бьющуюся тряпичную куклу, маркиз Жан-Франсуа из Крови Честейн, летописец Её Милости Марго Честейн, Первой и Последней своего Имени, Бессмертной Императрицы Волков и Людей, сделал то, что сделал бы всякий вампир на его месте.

Он бежал.

Вырвавшись сквозь сумеречные двери, едва не упав в спешке, измазанный пеплом и кровью, он бежал. Залы Суль-Аддира были в смятении, отряды порабощённых солдат в тёмной стали неслись к внешним стенам под напев тех гремящих колоколов. Он слышал гул битвы поверх песни свирепой бури снаружи — люди кричали, звери ревели, и нутро его скрутило, когда он уловил прошёптанное шуф-шуф-шуф!

Метнувшись вверх по лестнице к первому ярусу замка, он промчался мимо прекрасных фресок к высоким створчатым дверям балкона. И с того места он начал постигать весь ужас того, что здесь происходило.

Де Леон насмехался над его незнанием замков, и летописец охотно признал бы, что он был кем-то вроде новичка, когда дело касалось тонкостей осадной войны. Но даже такой младенец, как он, сознавал, что оборону можно безопасно назвать менее чем триумфальной, если враги у тебя внутри твоих грёбаных стен.

Суль-Аддир был якобы неприступен — четыре кольца укреплений, четыре двора, каждый укреплён тяжелее предыдущего. Но, глядя вниз с балкона, он видел, что внутренний двор был уже прорван. Тёмные фигуры двигались в снегу, солдаты бились по стенам, озарённые небом, полным горящих стрел. Под песнью тех проклятых волынок Жан-Франсуа слышал ритмичный грохот, поначалу принятый за бурю. Но, сощурившись сильнее, он понял, что гром звенел в дворе внизу, а не в небесах наверху, — гибкая светловолосая фигура в длинном плаще размахивала мечом величиной с человека. Она металась по двору, влекомая весом оружия, и рассекала всё пред собою; Жан-Франсуа наконец узнал смертоносные па дивокской Аньи.

— Аарон де Косте… — выдохнул он.

Свечение поймало его взгляд, призрачное и горящее на боевом ходу, — ещё одна фигура прорубала путь к привратной башне. Хоть буря и была лютой стужей, он всё же сражался с обнажённой грудью, серебро на его коже сияло, пока он косил рабов-мечников, точно коса.

Ваша Милость, они вошли через сточный ход…

— Лаклан а Краег.

Поперечина ворот раскололась под могучим клинком де Косте. И сквозь тот пролом пришло чудовище. Мех его был полуночным, испещрённым узором белых лун, а зубы его были мечами, достаточно острыми, чтобы рвать сталь. Оно вздыбилось пред перепуганными рабами, башня в десять футов, и пасть его разверзлась в леденящем кровь РЁВЕ.

Медведь.

Медвежья родня.

Бринн а Киллах.

Чудовище бросилось сквозь пролом, рубя закованных в броню рыцарей на куски и заливая снега кроваво-красным. По её следам хлынуло теперь множество, и Жан-Франсуа прошептал потрясённое проклятие. Они были пёстрой смесью мужчин, и женщин, и зверей, и всего, что меж ними, — воины с головами волков и огромные коты с зубами, точно ножи, клановое сукно всякой масти. В их гуще шагала высокая женщина, глаза исчерчены кровью, косы летнего пламени позлащены золотом. Она вскинула руку, увенчанную злыми когтями, хвост хлестал из стороны в сторону, пока она указывала на главное здание замка.

— ЗА БОЖКА!

— Феба а Дуннсар.

Жан-Франсуа попятился от окон, вся глубина обмана Последнего угодника-среброносца была сполна явлена.

Последнего угодника-среброносца?

О боже, он и об этом солгал, не так ли?

Пока армия Лунного Трона лилась сквозь врата Суль-Аддира, пока крики его умирающей родни звенели во фронтонах, пока падали горящие стрелы, и раскатывался гром, и горело серебро, смрад крови, и гари, и пепла, и дерьма поднимался, чтобы его задушить, страшный ужас битвы лежал кровоточащий и обнажённый…

— Помоги мне Боже, — выдохнул он.

Жан-Франсуа бежал. Прочь от тех ужасных зрелищ, того жуткого смрада, той какофонической песни, сквозь залы замка. Единственной его мыслью было теперь спрятаться — так глубоко и темно, как только мог. Сквозь обширные коридоры он бежал, мимо бесценных фресок и златостеклянных люстр, потея кровью и шепча молитвы, пока не достиг пары огромных окованных железом дверей, выкованных с подобием Мане и Федры.

Двойные ангелы Смерти и Страха безмолвно взирали на него, пока он бежал меж ними, вниз, в катакомбы под Суль-Аддиром. Летописец хорошо знал теперь эти лабиринты, но мало кто другой их знал, и, молясь, чтобы те немногие были слишком заняты резнёй сливок вампирского общества, чтобы заметить одного пропавшего летописца, он бежал прочь сквозь тёмные залы. Вниз, в глубочайшую нору, темнейшую яму в бывшей империи его покойной матери.

Старая камера Последней Лиат.

Достигнув тех огромных каменных дверей, он стремительно прокрался внутрь. И, призвав крысиное обличье, он разлетелся — десятки чёрных крыс рассыпались по всякому тёмному закутку и щели. Гром глухо гремел наверху, крики мягко отдавались эхом по холодному камню. И там, в утробе Суль-Аддира, прятались куски маркиза Жан-Франсуа из Крови Честейн.

Ночь тянулась, песнь битвы бушевала слабо над головой, даже воздух здесь, в глубинах, был теперь подёрнут ярким благоуханием крови. Бог весть, сколько её проливалось наверху. Океаны, судя по запаху. Но после того, что казалось нескончаемой вечностью, после бессчётных пришедших и ушедших часов, песнь битвы делалась слабее. Тише.

А затем смолкла совсем.

Десятки пар усиков дёрнулись, куски маркиза нюхали воздух.

Неуверенные.

Боязливые.

Как долго он был здесь, внизу? Часы? День? Он не смел уйти, не зная, что безопасно. Но и не мог же он трусливо прятаться здесь вечно.

Ум его нёсся вскачь, вновь думая о де Леоне, о глубине его обмана, сплетённого рука об руку с обманом его сестры. Они мастерски соткали свою паутину, скормив ему довольно правды, чтобы скрыть ложь, упрятанную меж нею, — крупицы дерьма, сокрытые в мешках сахара. Песнь, что они сыграли, была пьянящей, полной довольно крови, и похабства, и трагедии, чтобы он был ослеплён к россыпи крохотных несоответствий, теперь вопиющих и о, столь грёбано очевидных. Они одурачили его, вне всяких сомнений. И древнюю его мать подле него. И всё это время их вёл тот проклятый мотылёк, та ненавистная мелкая сука. Боже на небесах, чего бы он не сделал, чтобы сомкнуть руки вокруг её грёбаного го…

Шаги.

Тихо звенящие по холодному камню.

Нет.

Нет, не могли же они…

Шаги приближались — множество, — и куски маркиза затаились в тени, молясь с пылом, что устыдил бы всех семерых Мучеников.

Минуйте меня.

О сладчайший Спаситель, я отрекусь от этой греховной жизни, молю Тебя. Только дай им пройти ми…

Двери отворились, тяжёлый камень заскрежетал в темноте. Силуэт стоял, обрамлённый мерцающим сиянием горящих факелов, ещё тени собрались позади, и благоухание свежей крови было недостаточно, чтобы скрыть их запах под ним.

— Ты уверена, что он здесь, внизу?

Габриэль…

— Я видела собственными глазами, как он сюда бежал, шевалье.

О боже. Николетта…

Сапоги скребли по холодному камню, ведущая фигура ступила в комнату.

— Сюда-а-а, холоднокровка.

Габриэль присвистнул, хлопнув себя по бедру.

— Ну же, парень, — пропел он. — Выходи давай.

Крохотные формы летописца оставались недвижны, ужас наполнял их до краёв.

— Я не хочу тебя убивать, Жан-Франсуа, — окликнул Габриэль. — Но, если ты заставишь меня войти туда и выловить тебя по грёбаному кусочку, я прикончу тебя с улыбкой.

Ещё одна фигура ступила подле угодника, окликнув в темноту:

— Если б мы хотели твоей смерти, ты был бы уже пеплом, грешник.

Голос Селин звенел по камню, окровавленный клинок наготове в её руке. И, хоть и нет никого, кто страшится смерти сильнее тех, кто живёт вечно, хоть у него и не было гарантии, кроме обета величайших лжецов, каких он когда-либо встречал…

Какой у него был выбор?

Куски его выскользнули из темноты, дрожа, трепеща. И силой своей воли и с тихой молитвой на устах Жан-Франсуа вновь обрёл форму.

— Хороший пёс, — улыбнулся угодник.

Летописец сидел нагой в сердце камеры, чёрная река за его спиной. Де Леон высился над ним, сестра его подле. Они нашли время омыться после бойни наверху, но оба всё ещё были пропитаны запахом крови. Он чувствовал, как взор Лиат жжёт по краям его глаз. Но летописец смотрел лишь на Габриэля.

Он был облачён в чёрную кожу, рубаху чёрного бархата, шнуры свободно распущены у горла. Даже с новыми шрамами, что подарила ему Императрица, с недостающим глазом, лицо его было знакомым, но выражение было… странным. Тревожащим даже. Будто совсем другой человек носил кожу угодника. Они делили мгновения вражды, товарищества, даже близости, но, глядя снизу вверх в тот грозово-серый глаз, летописец с ужасом осознал…

Я совсем не знаю этого человека.

По пальцам Габриэля, поверх его рук, серебряные чернила поблёскивали в свете факелов. Жан-Франсуа облизнул губы, тяжело сглотнул.

— Отчего они не светятся? — прошептал он. — Если Лашанс не мертва, твоя вера в неё никогда не угасала. Отчего эгида твоя больше не горит, Габриэль?

— Не горит со времён Астрид и Пейшенс. Иное просто остаётся мёртвым, вампир.

— Но… сражаясь с Дантоном на Мер… вера твоя возродилась…

— Об этом я солгал, — вздохнул Габриэль. — Пожалуй, первая крупная ложь, что я тебе сказал.

— Подходяще драматичный был момент, — пробормотала Селин. — Хотя, по мне, чернила, что светились красным, а не серебром, — это малость перебор, братец мой.

— Мне нужно было, чтобы он думал, будто я особенный. — Габриэль опустился на корточки, глаза в глаза с Жан-Франсуа. — Мне нужно было, чтобы я ему нравился. Труднее думать худшее о том, кто тебе нравится.

Летописец покачал головой.

— Но… зачем лгать о дочери?

— Я рассудил, что жалость купит мне то, чего не купит приязнь.

Габриэль пожал плечами.

— Время.

— Я видел де Косте там, наверху, — сказал Жан-Франсуа. — И Лаклана с Фебой тоже.

— Притворись слабым. Вымани противника из позиции. Затем ударь.

— Есть ли хоть что-то, о чём ты мне не солгал?

Габриэль потёр подбородок, грубые кончики пальцев скребли острую щетину.

— Я был по большей части честен, летописец. Горчайшую ложь легче проглотить, когда она скрыта средь подслащённых истин. Но большинство моих друзей уцелели, если ты об этом спрашиваешь.

Жан-Франсуа закусил губу, кровавые слёзы в глазах.

— Зачем?

— Зачем?

Габриэль покачал головой, совершенно сбитый с толку.

— Взгляни на грёбаный мир, что вы сотворили, вампир.

— Но зачем всё это? — прошептал он. — Эта великая уловка?

Габриэль глубоко вздохнул, тон его стал чуть печальнее.

— Ты не полный дурак, Жан-Франсуа. В конце концов ты задал верный вопрос. Тебе стоило надавить сильнее, когда я сказал, что это больше не имеет значения.

Летописец нахмурился, обшаривая память, пока наконец…

— Что сказала тебе Моргана прежде, чем умерла?

— Кровью Пятерых было сие сотворено, — ответила Селин.

Габриэль кивнул.

— И кровью Пятерых будет и расторгнуто.

Жан-Франсуа моргнул.

— Ты намерен расторгнуть…?

— Великое творение Вечного Короля. Oui.

Угодник взглянул тогда в небо, качая головой.

— При всём его ужасе, всём его страшном наследии, смерть дней началась довольно просто. Кровь старейшего из каждой линии, пролитая в обряде слугой чёрной длани ада. Марго, Толиев, Илон — все они были прихвостнями Бездны. И серебряным языком и обещанием тьмы вечной Фабьен убедил каждого отдать свою кровь его нечестивому делу.

— Но Эсани…

— Кровь нашей старейшей уже была пролита, — ответила Селин. — Когда Восс сразил Иллию в Шарбурге. Кровью тех первых Пятерых было соткано его проклятие. Земля разорвана. Небеса обращены в смоль. Но к той крови проклятие всё ещё было привязано.

— Пролей кровь, — пожал плечами Габриэль. — Расторгни проклятие.

— Марго, — выдохнул Жан-Франсуа. — Всё это… чтобы убить Марго?

— И старейших прочих линий. У нас с Морганой было не так-то много времени поболтать, прежде чем Восс её убил. И потому я измыслил способ свести приоров вместе и срезать их всех разом, на всякий случай.

— Ты не убивал Лашанс в Шарбурге.

Габриэль пригвоздил летописца уничтожающим взглядом.

— Едва ли.

— А с де Косте, и Лакланом, и Фебой, что бились бок о бок с тобой, битва против Вечного Короля стоила бы тебе куда меньше.

— Пью отдала за это жизнь, в точности как я сказал. Фабьен Восс умирал тяжело.

Угодник стиснул челюсть, сталь в его глазу.

— Но он всё же, мать его, умер.

— Мы измыслили наш план потом, — сказала Селин. — Диор отправится на юг, к Лунному Трону, с Фебой. И там Принцесса Низин и Высот наконец поднимет своё войско, как предрекало пророчество. Лаклан и Шарлотта направятся в Леон за подкреплением вместе с Аароном и Батистом. Но нам нужен был повод, чтобы приоры прочих кровных линий собрались.

— Вот тут-то и пригодилась твоя племянница, — улыбнулся Габриэль.

Жан-Франсуа взглянул мимо угодника, губы изогнуты. Виконтесса Николетта стояла за спиной Лиат, облачённая в очередное из своих роскошных платьев. Малыш Анри был прижат к её груди, взгляд опущен, пока она бормотала:

— Мне так жаль, дядя.

— Вероломная шлюха…

— Не вини её, маркиз, — сказала Селин. — Кровь делает рабами и твердейшие сердца. Не так ли, виконтесса?

— Так. — Николетта склонила голову. — Госпожа.

Нутро Жан-Франсуа скрутило, зубы заныли, когда он стиснул челюсть.

— Николетта послала весть по ветру своей Императрице о смерти Грааля, — сказал Габриэль. — О нашем пленении. Но на юг мы брели медленно. Диор нужно было время овладеть своими дарами среди родни. Войскам Высокогорья и Леона — дойти до Зюдхейма. Но, едва молва о великом Соборе Марго разошлась, едва Диор и горцы двинулись в путь, добрая виконтесса наконец передала нас великой Императрице Волков и Людей.

— Безупречный план, — прошипел Жан-Франсуа.

— Едва ли, — фыркнула Селин. — Эта буря укрывала наши войска, пока они шли, но замедлила их до черепашьего шага. Всё, ради чего мы трудились, едва не пошло прахом. Нам пришлось тянуть время несколько дней, прежде чем они наконец заняли позиции.

— Оттого ты и напал на меня в ночь, когда мы впервые говорили. — Летописец злобно глянул на угодника. — Оттого и твоя бесполезная попытка побега. Ты тянул время.

— В конце концов всё висело на волоске. Но я всегда верил, что Диор не подведёт.

Габриэль печально улыбнулся, поднявшись на ноги.

— Мне просто нужно было терпение.

Жан-Франсуа сглотнул, когда рука Габриэля скользнула к его клинку.

— Так вот, значит, и всё? Пора меня зарезать?

Селин фыркнула.

— Думаешь, ты заслуживаешь жить?

— Видит Бог, я не ангел, мадемуазель, но…

— Ты садист. Дегенерат. Нераскаявшийся убийца бессчётных невинных.

— Быть может. — Жан-Франсуа глядел на Габриэля снизу, голос дрожал теперь от страха. — Но и ты убийца невинных, де Леон. О, может, ты и не выпил Лашанс, но как насчёт бедной маленькой Одетты в Леоне, а? Того безымянного парнишки-солдата на дороге к Сан-Макси…

— Не было никакого парнишки, Жан-Франсуа. А мадемуазель Одетте шестьдесят два года, и она бабушка двенадцати внуков. Я и волоска не тронул на её милой седой башке.

— Ты… солгал о sangirè?

— Нет. — Габриэль покачал головой, налитый кровью глаз сузился. — Нет, жажда вполне реальна. Хворь, что всегда будет частью меня. Но кровь Диор…

— …Исцеляет недужных.

— Не навсегда. — Габриэль печально улыбнулся. — Но кому нужно «навсегда»?

Жан-Франсуа вскинул подбородок, кровавые слёзы катились по его щекам.

— Мне.

— Где Хоакин, грешник?

Летописец закусил губу, глядя снизу в лицо Лиат. Он видел легион за её глазами, что глядел на него без всякого подобия жалости, пока Габриэль рычал:

— Что ты сделал с тем парнем, холоднокровка?

— Я…

Он взглянул на Николетту, в отчаянии.

— Я н-не хотел, клянусь!

— Дядя, я…

Селин обернулась, крутанувшись, точно танцор, и одним сокрушительным ударом снесла Николетте голову с плеч. Кровь брызнула по лицу Жан-Франсуа, когда тело виконтессы рухнуло на пол, и его вопль ужаса стал писком, когда рука угодника сомкнулась вокруг его горла. Он чувствовал страшный жар в ладони Габриэля, кровь его уже начинала кипеть в жилах, голос его был вырван вверх и наружу из горла в отчаянном, перепуганном вое.

— П-прошу, я не заслужил этого! Если б не я, ничего этого было бы не возможно! Невольное орудие, oui, но всё же я был вашим орудием!

Он вцепился в запястье угодника, шоколадные глаза умоляли.

— Ты мне должен, mon ami. Прошу!

Лиат сузила глаза.

Габриэль покосился на сестру.

И с рыком он выволок летописца с пола и швырнул его через комнату.

Боль была поразительной — точно врезаться лицом в стену из горящих кирпичей. Жан-Франсуа чувствовал, будто с него заживо сдирают кожу, плоть срывают с его кричащих костей. Он рухнул на скользкий камень, сюртук изодран, кожа сорвана в кровь, почти ослеплённый мукой этого. Но, перекатившись на четвереньки, с лёгкими, полными запаха лампового масла, он наконец понял, куда угодник его швырнул.

Через реку.

— Нет, — прошептал он.

Шатаясь, поднявшись на ноги, истекая слюной с кровью, он закричал громче:

— НЕТ!

Габриэль стоял теперь в дверях, забрызганный свежей кровью. Обезглавленный труп Николетты был распростёрт на холодном камне, её пёс прижат к рукам Селин, пока она переступала порог и выходила из камеры. Габриэль обернулся следовать за ней, Жан-Франсуа шатался к берегу реки, отброшенный у кромки воды горящими незримыми руками.

— Ты не можешь оставить меня здесь, внизу, де Леон! Ты не можешь так со мной поступить!

— Ты сказал, что хочешь вечности, холоднокровка.

Дверь захлопнулась.

Замок защёлкнулся.

Тьма отозвалась эхом прощальных слов угодника.

— Распорядись ею мудро.