ЖАН-ФРАНСУА ВЗДЁРНУЛ ОДНУ бровь, глядя на вампира через воду.

— А ты не могла просто сделать это с самого начала?

Селин склонила голову набок.

— Как? Мы ведь только-только добрались до Шарбурга.

— Как удобно, мадемуазель Кастия, — сказал летописец. — Более придирчивый читатель сказал бы — мелодраматично. Прибыть не достаточно скоро, чтобы помешать избиению и пыткам твоего брата, ни трагической гибели его друзей, но всё же вовремя, чтобы узнать правду о стратагеме Восса и спасти положение? Ура и виват.

Брат и сестра переглянулись через воду, пульс Габриэля участился.

Летописец всё ещё злобно глядел на Лиат.

— Не может ли быть, мадемуазель, что ты втайне хотела узнать, сработает ли обряд Восса? Не может ли быть, что ты хотела увидеть дорогого брата проклятым, как и ты сама?

Последний угодник-среброносец взглянул на летописца и тихо фыркнул.

— Может, моя мудрость не вовсе на тебя раст…

— Да пошёл ты, Габриэль.

— Ты требовал истории, и вот она. — Селин вскинула подбородок, злобно глядя. — Железная Дева пребывает в залах наверху, по приглашению самой твоей Императрицы. Если не веришь мне, вели ей спуститься и истерзать мой ум своими дарами крови, и пусть засвидетельствует, что я говорю правду. Я не виновата, что опоздала к финалу, маркиз. Поход через Тальгост оставил нас изголодавшимися, и мне пришлось пировать среди мёртвых по следам Габриэля, если я надеялась выстоять против Вечного Короля. Как бы то ни было, мы всё ещё были изголодавшимися, когда вошли в тот собор. Но выбора у меня теперь не было, кроме как сражаться бок о бок с моим проклятым братом.

Она злобно глянула на брата, чёрные глаза полнились.

— Один последний танец, по старой памяти.

— Я смотрел, как она падает сквозь тьму, — сказал Габриэль. — Бьёт по горлу Вечного Короля, её кровавый клинок раскалывается на куски. Я слышал, как трескается тот мрамор сквозь шипение проклятия Восса, гимн моего громыхающего пульса. Жажда моя была теперь спущена с цепи, зверь получил волю, но святая кровь Диор залечила всякий след побоев, что задал мне Восс. И, со всякой веной поющей, со всякой каплей меня, омытой святым пламенем, я поднялся на ноги.

Пейшенс вскрикнула, голос ярок от страха, пока я шёл к Воссу. Я видел ужас в глазах моего ангела, и сердце моё упало, когда я понял, что она боится.

Не за меня. За него.

— Папаша Фабьен!

— Пейшенс, назад! — взревел я.

— Стой, ты сделаешь ему больно!

— Делай, что велено, jeune fille!

Дочь моя сжалась обратно в тени, страшась за сира, что любил её эти последние несколько лет, но послушная отцу, что вырастил её из детёныша. Я взглянул на Диор, приближаясь к Фабьену, всё ещё пригвождённую к тому ненавистному грёбаному колесу. Глаза её были теперь открыты, веки тяжелы, но она потеряла столько крови. Оглядевшись, я приметил одинокую фигуру, прячущуюся за разбитой колонной, всё ещё страшившуюся покинуть своего господина, — трусливого ублюдка, что вскрыл спину Диор той проклятой серебряной плетью.

Я настиг его, когда он попытался бежать, свернув ему шею голыми руками. И, подхватив ту серебряную десятихвостку, всё ещё влажную от крови Диор, я обернулся к схватке.

— Мы с Воссом схлёстывались, — сказала Селин. — На расколотом камне. И, хоть я и чувствовала слабо руку моего старого мастера, что направляла мою, я вскоре поняла, в какой я опасности. Вечный Король двигался, точно ртуть, жидкий в своей грации и силе. И более того, как я ни старалась держать его вовне, мой ум был его, чтобы грабить. Он видел мои удары, прежде чем они падали. Насмехался над моими финтами, прежде чем я их бросала. Против врага, что может читать твои мысли, не может быть победы. По крайней мере, если стоишь в одиночку.

Детьми мы впервые выучили эту песнь. Сражаясь вместе у горна моего папы. Большинство детей, учась драться, бьются друг с другом, летописец, но мы с братом никогда того не делали. Вместо того мы вставали спина к спине, сражаясь с незримыми легионами воображаемых врагов.

— Всегда в меньшинстве. Никогда не слабее.

Последний угодник-среброносец вздохнул.

— Всегда Львы.

— Но, хоть и не в меньшинстве, — продолжила Селин, — здесь мы были слабее. И даже с той окровавленной плетью, что он пустил в ход, Габриэль был малопомощен. Кистень был слишком неуклюж, его длина — слишком коротка, и, хоть он раз или два и подошёл близко к тому, чтобы попасть в цель, его вскоре отшвырнуло назад, распоротого от паха до шеи когтями Восса.

Габриэль вскрикнул, падая, кишки выпирали сквозь разрывы в его коже. Вечный Король обернулся обратно ко мне, содрогаясь, пока слизывал кровь моего брата с пальцев.

— Долго буду я смаковать конец брата твоего, сангвимантка. Но тебя я схороню быстро.

Он наступал, когти капали красным.

— На этой самой земле я сразил основательницу твоего проклятого культа. Как мнится тебе, что какой-то никчёмный щенок устоит против того, кто разорил первую Отступницу и её мечту?

Его когти пронзили мою грудь.

Его пальцы сомкнулись вокруг моего мёртвого сердца.

— Передай нежные проклятья моему господину в аду.

И через плечо Восса я увидела, как поднимается мой брат.

— Нутро моё было распорото, — сказал Габриэль. — Но, придерживая его одной рукой, я, шатаясь, поднялся на ноги. Я потерял тот проклятый кистень при падении, и оружия не осталось, кроме одного. Я был в ужасе, извлекая её из ножен, — подругу, что прошла со мной через кровь и огонь. Пьющая Пепел сломалась о кожу Восса, когда была цела и невредима, а теперь не была ни тем ни другим. Песнь её была ломкой, разбитым серебром, — тот же напев, что она повторяла с тех пор, как сестра моя её разбила, звенел в чертогах моего ума.

«Жив эш’надай дов нем да».

«Четыре столовые ло-ло-ложки масла».

«Я они я? Мы нас кто?»

Голова Диор свисала низко, глаза вновь закрыты. Тот страшный разрез на горле затянулся теперь, но её обескровили почти до синевы, чаша пред нею была полна лучшим из неё.

И в неё я вонзил свой сломанный клинок.

«Жив эш’надай».

«Четыре ложки».

«Я они я?»

Я метнулся Воссу в спину, но глазами Селин он видел, как я иду. Не удостоив меня и взглядом, он шагнул в сторону, и я едва не сразил сестру тем ударом. Но он был вынужден хотя бы разжать хватку, предательское сердце Селин всё ещё в её груди. Восс отполз назад, не сводя глаз с моего сломанного клинка, что капал кровью Диор.

— Папа́!

— Назад, Пейшенс!

— Прошу, не делай ему больно!

— НАЗАД!

— Глупец, — усмехнулся Восс. — Ни один рождённый женщиной не может меня сразить.

Я сплюнул на землю, наступая на чудовище, что разрушило мой мир.

— Я Габриэль де Леон, — сказал я ему. — Спаситель Нордлунда. Меч Державы. Освободитель Трюрбале и Избавитель Тууве.

Я почувствовал тогда, как невеста моя обвивает руками мою талию, гладкая и прохладная.

— Я последний сын Лорсона. Овдовевший муж. Скорбящий отец. Я всё, чем ты меня сделал, и более, Фабьен. Но я уж точно не человек.

Я вскинул свой сломанный клинок, слёзы жгли мне глаза.

— Я лев.

Селин скользнула сквозь тьму, окровавленный клинок капал в её руке, пока она крадучись обходила его с фланга. Наши глаза встретились, она кивнула один раз, мои вены пылали ярко.

И вместе мы ринулись.

Фабьен Восс был созданием, что прожило тысячу лет. Для того, кто побывал всюду, сделал всё, ощутить нечто новое было глубочайшим его желанием. И я видел, что он наконец получил, чего хотел. Ибо, хоть грация его была несравненна, сила чудовищна, честолюбие безгранично, в глубине тех чёрных глаз его я видел теперь страх.

Истинный страх.

Он рвал нас обоих в клочья в своём ужасе. Никто не страшится смерти так, как те, кто живёт вечно. И ужас его пред ждущим адом был таков, что даже сражаясь бок о бок, мы с сестрой могли бы оказаться недостаточны. Я не мог нанести своих ударов. Кишки зажаты в одной руке, сапоги наполняются кровью. Но, сосредоточенный на нас двоих, Восс утратил чувство своего окружения. И, кроме нас троих и моей бедной Пейшенс, что стояла в стороне и молила нас перестать причинять друг другу боль, был ещё один последний игрок на той красной сцене.

— Лашанс, — пробормотал Жан-Франсуа.

— Исхлёстана до кожи, — провозгласил Габриэль. — Иссечена до бескровья. И всё же та дочь и Лунного Трона, и Спасителя открыла глаза. В ней едва что-то осталось внутри, но всегда, вечно она сражалась. И, выволочив одну последнюю каплю силы из своего бесстрашного сердца, она подняла голову и согнула пальцы израненных рук.

— Её кровь дрожала, — сказала Селин. — Запёкшаяся вокруг тех гвоздей, вбитых сквозь её ладони. Долгие месяцы мы провели в учениях в трюме «Искательницы Рассвета». И, хоть она так и не овладела по-настоящему кровавым клинком, было одно искусство, что подруга моя сделала своим.

Её пальцы распахнулись, багряные капли брызнули сквозь воздух. И, пока они летели, она сузила защипанные слезами глаза, дыхание шипело сквозь зубы.

— За завтра.

Они сложились в иглы, рассекая воздух, мерцающие красным, острые, как бритва. Восс почуял, как они идут, увидел их в моём уме, вывернувшись в сторону в последний вздох. Но в тот краткий миг, что он смотрел, как те клинки крови проносятся безвредно мимо, мой брат ударил.

— Пьющая Пепел была пёрышком в моих руках, — выдохнул Габриэль. — Поющим серебром, пока неслась к его сердцу. Восс поймал моё запястье, губы искривлены в ненавистном, торжествующем оскале.

Селин поднялась за его спиной.

Плоть его была ослаблена — мой почерневший отпечаток ладони, трещина от удара Аарона, расширенная ещё сильнее ударом моей сестры. И в неё теперь вонзились её зубы. Восс задохнулся, голова запрокинута, полуночные глаза распахнуты. Пьющая Пепел была наставлена над его сердцем, его рука всё ещё сомкнута вокруг моего запястья. Но против блаженства Поцелуя даже у Вечного Короля не было защиты.

Когда Селин начала пить, я услышал, как Фабьен вздыхает. И, хоть он всё ещё бился со мной всем, что имел, того, что он имел, убывало с каждым глотком. Селин глотала, жадная, стонущая, когти впивались в камень той бессмертной плоти. Восс пошатнулся, сдавленный теперь меж нами, чёрные глаза моргали на небо. Я гадал, чувствовал ли он это когда-нибудь за все свои годы. Я гадал, скучно ли теперь ублюдку. Он начал дрожать, я давил на рукоять Пью, её остриё теперь утонуло сквозь его одеяние и касалось его крошащейся кожи. Но, когда колени его подломились, я услышал испуганный крик.

— Не делай ему больно!

Моя сладкая малышка Пейшенс. Вечно она была мягчайшей душой. Клянусь Богом, она, бывало, плакала, если наступала на жука. И, не в силах стоять в стороне, пока страдает тот, кто ей дорог, она бросилась на плечи Селин, молотя маленькими кулачками. Сестра моя зарычала тогда, чудовище в ней всплыло на поверхность, глаза распахнуты и черны.

— Пейшенс, назад!

— Папа́, нет!

Пьющая Пепел встретила плоть Восса, мрамор раздался, точно вода.

Вечный Король взглянул на небо, пока она вонзалась в его сердце.

— Прости меня, брат…

А затем его разорвало на части.

Конец его был громовым, жар его — обжигающим, тысяча краденых лет пришла взять своё. Меня отшвырнуло назад, точно мешок тряпья и мякины, и я врезался в одну из тех высящихся колонн и почувствовал, как кости мои дробятся. Колонна качнулась, крошась, тонны камня обрушились на меня, перетирая мои дважды сломанные кости в пыль. Но это было ничто. Ничто в сравнении с тем, что случилось с нею.

Последний угодник-среброносец глядел теперь на сестру, кровавое убийство в его глазу. Последняя Лиат глядела в ответ, непокорная, подбородок высоко вскинут.

— Это была случайность, Габриэль.

— Пошла ты.

— Я не хотела…

— ПОШЛА ТЫ!

Угодник был теперь на ногах, рёв отдавался эхом от стен, готовый вновь броситься через ту пропасть. Но, готовый к вспышке, Жан-Франсуа кивнул капитану рабов, и тот, вскинув дубинку, треснул ею угодника по подколенкам. Дарио сделал три испуганных шага назад, когда Габриэль рухнул, всё ещё выплёвывая ненависть Селин, пока прочие рабы вновь принялись за дело, охаживая павшего человека своими дубинками.

Звук трескающейся кости звенел в камере, зубы Жан-Франсуа были стиснуты. Он отказывался смотреть, как угодника вновь избивают в кровь, глаза вместо того устремлены на чудовище через реку. Селин Кастия стояла прямо, лицо её — маска. Но маркиз увидел, как тот чёрный взор смягчается вместе с его собственным сердцем, когда он понял, что Габриэль больше не бранится.

Он плакал.

Свернувшись в клубок. Окровавленные руки на лице. Этот великан. Эта живая легенда. Плачущий, точно дитя, лишённое матери. Рыдания сотрясали его тело, глубокие до самой души и судорожные.

Гимн сломленной души.

— Что случилось, мадемуазель Кастия?

Последняя Лиат подняла взгляд от брата, встретив взор летописца. Он понял теперь наконец — как те страшные раны от её Становления были в конце концов исцелены. Отчего глаза её были чистой чернотой древней, а не птенца, каким она была. Он понял теперь то чувство угрозы, что всегда испытывал в её присутствии. Кто глядел на него из того легиона за её взором.

Но он не видел теперь ничего от Вечного Короля.

Лишь девушку, какой некогда была Селин Кастия.

— Я думала лишь стряхнуть её с себя, — прошептала она. — Я не толкнула её сильно. К тому времени я была потеряна в нём, понимаешь. Вся та сила. Все те годы. Хлынули в меня. Поверх меня. Сквозь меня. Раны в моей плоти наконец затягивались, в точности как обещал Алекс в Сан-Иве столько лет назад. Но, когда я оттолкнула племянницу, тот последний глоток его хлынул мне в горло, и клинок Габриэля вонзился ему в сердце, Восс взорвался.

Нас отбросило, точно пёрышки. Пейшенс и меня. И, хоть меня и швырнуло через помост в Диор, расколов то страшное колесо, к которому она была пригвождена, моя бедная племянница…

Селин понурила голову, плача теперь, в точности как её брат.

— Чаша. Та ч-чаша с-с…

Жан-Франсуа взглянул на плачущего угодника, совершенно ужаснувшись.

— С кровью Спасителя.

— Я пыталась её п-потушить. — Лиат покачала головой, кровавые слёзы катились по её щекам. — Видит Бог, я п-пыталась. Она кричала, просто кричала, пока тот огонь нёсся по её маленькому телу. Я с-сорвала свой камзол, пыталась сбить пламя п-под ним, но оно лишь перекинулось с её плоти на мою. Я пыталась удержаться, моля Бога и Деву-Мать о милости. Но с-страх взял меня тогда. Мука того ужасного святого огня.

Я бросилась наземь, катаясь в пыли, точно зверь, пока пламя грызло мои кости. Лишь под конец мне удалось его погасить. Я обгорела, маркиз. Жутко, страшно обгорела. От рук моих не осталось ничего, кроме угля и прутиков. Опалена почти до слепоты. Но… б-бедная Пейшенс…

Селин взглянула на пол и смолкла.

— Я ненавижу тебя.

Лиат подняла тогда взгляд, в лицо своего брата. Он всё ещё лежал на берегу реки, окровавленный и сломанный. И всё же у него ещё доставало сил сплюнуть.

— Боже, как же я тебя, мать твою, ненавижу.

— …Знаю, брат.

Она вскинула тогда подбородок, челюсть стиснута.

— Но мир скоро возненавидит тебя.

Лиат перевела взгляд с брата на летописца и обратно.

— Расскажи ему остальное, — выплюнула она. — Последнюю главу великого Габриэля де Леона.

Угодник хранил молчание, взгляд упал на камень.

— Что она имеет в виду, Габриэль? — спросил Жан-Франсуа.

— Диор, — прошипела Селин.

— Что с ней?

Селин покачала головой, зубы стиснуты так туго, что Жан-Франсуа услышал, как они скрипят. Взгляд, что она метнула на брата, мог бы вскипятить реку меж ними, но он всё же хранил молчание, избегая её глаз. И наконец Лиат ответила.

— После всего, через что прошла та бедная девочка. Всего, что отдала. В тот миг, как подруга моя открыла глаза, первая её забота была не о себе, но о нём. Она ползла по обломкам. Сквозь пепел и кровь к той расколотой колонне, под которой он лежал раздавленный. В ней едва осталась капля. И всё же, добравшись до бока моего брата, Диор взяла осколок камня дрожащей рукой и рассекла себе запястье. Моля его пить.

— Я не хотел этого.

Голос Габриэля был ровным, серый глаз затравлен. Слёзы его иссякли теперь, нутро выпотрошено, и этот последний глоток горького дыма был всем, что осталось.

— Я не хотел этого, — повторил он.

— И всё же ты взял, — прошипела Селин.

Угодник понурил голову.

— У меня ничего не осталось, — прошептал он. — Невеста ушла. Дитя вновь отнято у меня. Тело столь же сломано, как и мой клинок.

— «Это хорошая смерть, — говорил я себе. — Хороший конец для героя».

Пьющая Пепел была в обломках вместе со мной, моя рука скользила по прохладному металлу её кожи. Она была теперь совершенно разбита, расколота до самой рукояти и обломлена внутри сердца Вечного Короля. Я знал, что она умирает, в точности как и я. Но, пока кровь моя пропитывала пески под нами, угасающим голосом моя старая подруга всё ещё пела.

«Жив эш…»

«Четыре ло-ложки…»

«Я они…»

Я увидел её теперь над собою. Нетронутую руками судьбы и зубами времени. Моя Астрид потянулась ко мне, через стену смерти.

— Пора, любовь моя.

Но затем…

Габриэль понурил голову.

Диор. Прижимающая то окровавленное запястье к моему рту. Слёзы падали на мою кожу, точно дождь. Я видел боль в её глазах, страх, муку — всё отражение моей собственной.

— Прошу, не покидай меня, — молила она.

Она положила свою израненную руку поверх моей, всё ещё на рукояти Пьющей Пепел, голос клинка был теперь не более чем шёпотом. Быть может, то было кровавое касание Диор на её рукояти. Может, то было последнее мгновение ясности, пока конец забирал её. Но, когда серебряный голос моей подруги уплыл в безмолвие, её последние слова прозвенели в чертогах моего ума. Не вся бессмысленная песнь. Лишь первые её обрывки. Послание, что она пыталась мне передать всё это время.

«Живи».

«Ради».

«Меня».

— Прошу, папа́, — выдохнула Диор.

«Живи».

«Ради».

«Меня».

— Не уходи.

И я взял её за руку. И начал п-пить.

Тишина зазвенела в камере под Суль-Аддиром, столь густая, что её можно было резать ножом. И, пока она тянулась, натянутая, точно две тетивы, маркиз Жан-Франсуа из Крови Честейн поднял голову. Осознание просачивалось в него, глаза падали на человека, что сидел у кромки воды, обхватив руками живот, слёзы на окровавленных щеках.

— О боже мой, — прошептал Жан-Франсуа.

Он взглянул через реку, шоколадные глаза встретили полуночную черноту. Последняя Лиат стояла прямо под его взором, пальцы и губы изогнуты.

— И ты зовёшь чудовищем меня.

Жан-Франсуа поднялся, в ужасе пред несчастным перед ним. Угодник не встречал его взгляда, волосы рассыпались по его изувеченному лицу, пока он раскачивался взад-вперёд, тихо стеная.

— «Чаша разбита, — сказал ты мне. — Грааль утрачен».

— Узри же теперь, — прошипела Селин, — несчастного, что её разбил.

Последний угодник-среброносец понурил голову.

Голос его был даже не шёпотом.

— Я п-пытался остановиться.

Он сделал один судорожный вдох, выдохнул надломленным рыданием.

— Н-но не смог…

Он согнулся тогда пополам, прижав лоб к окровавленному камню. Рыдания его были безмолвны, стыд его был полон, нутро его вывалено на пол, чтобы маркиз наконец в нём поковырялся. Но, глядя на эти жалкие, сломленные руины человека, Жан-Франсуа не ведал, что чувствовать.

Видит Бог, он больше ничего не ведал.

Ничего, кроме, быть может, того, что за все свои ночи, за все свои годы Жан-Франсуа не встречал человека, что выстрадал бы столь же много, как этот.

— Боже мой, Габриэль…

— Вот тогда она и нашла нас.

Летописец взглянул на существо через реку, что наблюдало глазами мёртвого короля.

— Николетта, — догадался он.

Она вернулась окольным путём после того, как Габриэль и Аарон встретили её на окраине. Любопытство губит кошек, но не волков, как видно. И, прокравшись в ту разрушенную церковь с горсткой своих рабов, твоя кровная племянница наткнулась на то, что осталось после нас. Тело Диор, холодное, и окровавленное, и безжизненное на камне. Габриэль всё ещё был зажат в тех обломках. В беспамятстве. Исцелён снаружи, но совершенно сломлен внутри. Я была ещё слишком обожжена, чтобы драться, слишком оцепенела, чтобы сопротивляться, едва сознавала, что происходит, пока меня сковывали. Но ящик, в который меня бросили, был окован серебром, а после…

Лиат пожала плечами, поведя рукой на стены вокруг себя.

— Итак. Наконец конец. Всё ли это, на что ты надеялся, сеньор?

Жан-Франсуа всё ещё стоял, его летопись зажата в руках. Вся тяжесть сказания ещё оседала на его кости, и всё же он не имел понятия, что ему обо всём этом чувствовать. Волк не тревожился о бедах червя. Но, несмотря ни на что, сколь бы странным это ни казалось, он всё же ощущал родство с этой парой. Их трагедия была трагедией на века. И, узнав сполна о торжестве, и ужасе, и всём, что меж ними, что привело их к этому…

— Что она тебе сказала, Габриэль?

Сломленный угодник поднял голову, сбитый с толку.

— …Что?

— Ты сказал, Принц Моргана коснулась твоего ума прежде, чем умерла. Что она сказала?

Призрак, что был Габриэлем де Леоном, лишь покачал головой.

— Ничего, что т-теперь имеет значение.

Жан-Франсуа поджал губы. И со вздохом взглянул наконец на Дарио.

— Принеси оковы, любовь моя.

Раб кивнул, подойдя к окованному железом сундуку, что некогда держал бутыли лампового масла. Пошарив внутри, Дарио вытащил пару тяжёлых ножных кандалов. Кандалы были на деле из цельного серебра, и раб поморщился, когда металл обжёг его голые руки. Но, по кивку Жан-Франсуа, он стремительно метнул их через реку. Они приземлились с лязгом у ног Лиат, поблёскивая в химическом свете.

— Проводи Последнего угодника-среброносца в его камеру, Дарио.

— Воля твоя, господин.

Дарио бойко кивнул четвёрке мечников, что нагнулись и подняли Габриэля на ноги. С поклоном Жан-Франсуа парень направился к огромным каменным дверям. Пока де Леона наполовину волокли, наполовину несли из камеры, летописец бережно вычистил перо, медленно убрал чернила, глаза на чудовище через реку.

— И что мне с этим делать? — спросила она, оглядывая кандалы.

— На лодыжки. Как закрепишь, добрый капитан подойдёт проверить.

— Не хочешь, чтоб я сбежала со своей казни?

— Нас больше заботит полёт. Моя мать положила немало трудов, чтобы тебя убить, мадемуазель Кастия. Вряд ли годится, чтобы ты упорхнула прежде, чем выйдешь на сцену.

— Боже упаси. Но, скажи на милость, как я туда попаду?

Селин повела рукой на чёрную реку меж ними. Жан-Франсуа улыбнулся в ответ.

— Тем же путём, что и прибыла, мадемуазель. — Он кивнул на окованный железом сундук, всё ещё стоявший на разбитом берегу. — В гробу.

Селин стиснула челюсть.

— На лодыжки, — повторил он.

Покорившись теперь, Последняя Лиат нагнулась к промасленному камню. Чтобы не обжечь руки, она сбросила свой камзол и затянула серебряные путы вокруг своих сапог. Когда она закончила, капитан метнул предостерегающий взгляд на оставшихся своих людей, всё ещё стоявших на берегу с факелами в руках. Перейдя реку вброд, ощетинившись угрозой, капитан нагнулся осмотреть работу Лиат. Удовлетворённый, он кивнул маркизу.

Жан-Франсуа сунул свою летопись под мышку.

— Merci, мадемуазель Кастия. Это и впрямь было сказание на века. И, хоть я и подозреваю, что это мало что значит, я рад, что разделил его, и благодарен тебе за твоё время.

— Уже почти конец.

Маркиз кивнул. Он будет скучать по этому, когда оно уйдёт.

Но даже Вечные Короли кончаются.

И с поклоном Жан-Франсуа отправился к своей матери.