Он идёт.

Таков был слух. Таков был страх. Таков был шёпот в каждой людской, у каждого очага, в каждом борделе, и кабаке, и будуаре Августина. Он держал город в холодных когтях, сжимал его солдат тихим ужасом, а граждан — растущим страхом; тень, павшая на Сердце Элидэна, какую ни костёр, ни молитва не могли изгнать.

Вечный Король возвращается.

Недели минули с возвращения Фебы. Зимняя глубь явилась сполна, а с нею пришёл сезон бурь Элидэна. Каждый год со времени падения мертводня они, казалось, усугублялись, и в тот год они бушевали с яростью, какой не мог припомнить ни один летописец. Столицу хлестали непрестанные бури, снега падали столь свирепо, что тот малый дневной свет, что у нас был, казался придушенным в постоянную ночь. Слух начался всерьёз неделей раньше; что, с этими фуриями ему в укрытие, Вечный Король, верно, уже в пути, шагает бессмертными стопами к гибели империи. У генералов Золотого Воинства, разумеется, были глаза вовне; храбрые мужи и жёны рыскали по мёрзлым северным пределам, высматривая знаки прихода легиона. Но никакая весть, предостережение или иная, не достигала столицы уже дни. И в той страшной тишине командиры города нашли подтверждение.

Восс убивал их разведчиков.

Августин был совершенно слеп.

Он шёл.

Но не все вести в те ночи были тёмными. После того как Хоакин рассказал Принцу об измене Чёрного Льва, знание, что немногим теперь можно доверить защиту Грааля, дошло до всех. Филипп прилагал величайшие усилия, дабы обеспечить безопасность своей суженой, отдав малый легион войск под начало её Развязанных. И более того, Матери Марин и мне наконец дозволили покинуть наши покои. Нас всегда сопровождали инквизиторские войска, разумеется. Их вёл тот дюжий ломоть говядины, Мулен, и доверие меж нами было тонким, как бумага. Но всё же мы надзирали за защитой Диор, возводя стену из стали меж нею и всяким, кто мог бы причинить ей вред. Свадьба была назначена на конец недели, коронация на Празднике Девы маячила ближе с каждым рассветом, и Марин не шла ни на какой риск в обеспечении благополучия Диор.

Ещё войска прибыли из южных провинций, и, хоть нам всё ещё будет недоставать числа моего брата, сила, собранная на защиту столицы, была внушительной. Лучшие собрались последними, но были и желаннее всех — легион отборных лучников и три тысячи кавалеристов из замка на Даггеркосте.

Селин покачала головой.

— Мне говорили, что в годы до мертводня лошади были столь обычны, что пахарь мог позволить себе одну, чтобы пахать поля. Но в годы после того, как угасло солнце, крупный скот стало попросту слишком дорого держать. Лошади боялись меня теперь, но я всегда была ими зачарована, и, глядя, как те кавалеристы шествуют по улицам Рив-Кёра, я поймала себя на том, что улыбаюсь в тихом изумлении. Я никогда в жизни не видела столь многих прекрасных зверей.

— У нас было три, — пробормотал Жан-Франсуа. — На ферме. Белла, Сажа и…

Летописец нахмурился, глядя во тьму, осознав…

— Боже, не могу вспомнить третью.

— Вы были крестьянским мальчиком, маркиз?

Жан-Франсуа глянул через реку, глаза сузились. Последняя Лиат смотрела на него, без выражения, холодная, как камень, на котором сидела.

— Сын фермера, oui. Мы жили близ Сан-Максимилля. Века назад теперь, кажется.

— Ваша Императрица нашла вас там?

— Едва ли, — усмехнулся Жан-Франсуа. — Моя госпожа находит столь же мало радости в деревенских прелестях провинций, как и я, мадемуазель Кастия. Нет, я сбежал в Августин искать счастья. Был в подмастерьях у художника некоторой славы. Снимал убогую каморку в Рив-Норе с горсткой других голодающих мечтателей. Писал портреты и спал с каким-нибудь толстосумом, чтобы наскрести на аренду. — Он мягко улыбнулся. — Моя тёмная мать была одной из моих натурщиц.

— Печалит ли вас знание, что той каморки больше нет? Что те мечтатели все мертвы?

Улыбка Жан-Франсуа угасла.

— Волк не печётся о бедах червя.

— Но печётся ли он о себе самом? Обо всём, что потерял? Как мечтатель, так умирает и мечта?

Летописец выгнул бровь, губы поджаты.

И, поняв намёк, Селин продолжила.

— Герцог Маартен де Ла Фонтен, le Chevalier des Faucons⁵⁵, был капитаном кавалеристов — Меч Державы, посвящённый Императором Александром, что был крёстным всем троим его детям. Маартен был широкогрудым медведем-человеком, с громоподобным голосом и чёрной бородой, достаточно большой, чтобы потерять в ней стадо овец. Его приход был возвещён с ликованием, и такова была его уверенность в обороне столицы, что Герцог привёз жену и дочерей присутствовать на царственном бракосочетании.

Ночью пред свадебной церемонией, со всем дворцом, гудящим, де Ла Фонтенов приветствовали царственным пиром. Маартен и его жена Ивейн сидели за столом чести, и Герцог провозглашал тосты за жениха и его суженую. Диор и Филипп тихо беседовали во время трапезы, и Грааль сводила всякие тоскующие взгляды в сторону своей Принцессы к минимуму. Разговор был сперва о войне, но вскоре обратился к завтрашней церемонии, и, хоть поначалу она и противилась как могла, похоже, даже Императрица и её сторонники предались теперь мысли о союзе Грааля с Принцем. Странная это вещь, летописец, но очень мало что в этом мире выманивает соек радости так, как свадьба, особенно царственная, и мы сами были захвачены мыслью о ней.

О свадьбе и спасении, что она принесёт.

И всё же уже много спустя после того, как тарелки были убраны, состоялся важнейший разговор того вечера.

Случился он в малой гостиной, в сердце огромного гостевого крыла.

Две женщины и горстка слов.

В свете измены Габриэля Диор сочла безопаснейшим пребывать на святой земле перед своим бракосочетанием. Её покои перенесли из Château Impérial в ректорий Cathédrale de Lumière — роскошную усадьбу у восточного фланга церкви, в просторечии известную как Дворец Понтифика, где Грааль теперь спала и ела. Мы, разумеется, не могли наблюдать за нею на освящённой земле, довольствуясь патрулированием площади снаружи от заката до рассвета. Но в интересах бдения над теми, о ком она пеклась, мы спрятали той ночью нашу крупицу с Рейн. И потому мы оказались там, чтобы это увидеть.

Начало конца всего.

— Дражайшая сестра, — вздохнула Рейн.

— Голубка моя, как же я рада тебя видеть, — выдохнула Ивейн.

Пара обнялась, и чувства, сдержанные на пиру, наконец обнажились наедине. Герцогиня Ивейн де Ла Фонтен не очень походила на младшую сестру внешне — лицом светлее и сложением мельче, хоть пара и делила огненно-рыжие волосы матери. Локоны Ивейн были уложены по самой высокой придворной моде, и, хоть внимательный наблюдатель и мог разглядеть следы оссийского наследия в её веснушках и резких зелёных глазах, выговор Ивейн почти исчез; долгие годы на востоке стёрли большую часть следов запада.

— Жаль, что у нас не было возможности поговорить до пира, — сказала она. — С тех пор как мы прибыли, тут совершенный бедлам. Да и прежде, по правде. Маартен настоял привезти девочек ради боевого духа, а ты знаешь, какие они хлопотные.

— Всё хорошо, — улыбнулась Рейн. — Мы говорим теперь.

— Я так рада, что ты здесь, любовь моя. Когда я услышала о Маме, и Уне, и Кейт… — Ивейн закрыла глаза, стиснув сестру крепче. — Боже, я страшилась худшего и за тебя тоже. Не стоило мне отпускать тебя обратно в Мэргенн.

— Будто ты могла бы меня остановить.

Ивейн усмехнулась на это, несмотря на слёзы.

— Что ж, это факт. Ты упряма, как Мама.

Вздох.

— Была.

Пара неохотно разомкнулась, села на кушетку рядом. Герцогиня достала платок из корсажа, осторожно промокая ресницы, чтобы не размазать сурьму. Странно было думать об этой паре как о сёстрах по-настоящему — пропасть в их возрасте была почти достаточно широка, чтобы Ивейн была Рейн матерью, и Рейн выросла в Элидэне под крылом Ивейн, более воспитанница, чем сестра. Но они были объединены хотя бы в горе; скорбь вплеталась в дым из камина и песнь грома вверху.

— Мне жаль, Ивейн, — сказала Рейн. — Я пыталась. Когда ударил Черносерд, я пыталась…

— Тише теперь, — ответила Ивейн, промокая щёки Рейн. — Не знай стыда, сладкая сестра. Падение Мэргенна не твоя вина.

— Ты потратила состояние, чтобы меня обучили Chante-Lames. Меньшее, что я могла, — умереть, защищая нашу родину. Но я не изменила вовсе ничего.

— Вырви эту гниль с корнем. Я уверена, ты билась, как…

— Мать поставила меня в грибные силосы, Ивейн. — Рейн покачала головой, губы сжаты добела. — Я ждала тринадцать лет, чтобы вернуться в Оссвей. Упражнялась каждый день, пока руки не кровоточили, в надежде, что великая Ниав Девятимечная заметит меня, когда я вернусь домой. А когда Дивоки грозили истребить наш народ, всё, чем мы были, всё, что она билась выстроить… она поставила меня защищать окаянные склады еды.

Ивейн склонила голову.

— Мы слышали лишь слух о её смерти от рук Черносерда. Хочу ли я… хочу ли я знать правду?

— Нет.

Рейн покачала головой, скорбь вскипела в тех фейских глазах.

— Всю мою жизнь я билась, чтобы она меня заметила. А теперь она никогда не заметит.

— Мать никогда не была самой… материнской из женщин. Но не тоскуй по любви призраков, сестра. Мёртвые не заполняют иной дыры, кроме могилы.

— Легко тебе говорить. Ты всегда была её любимицей.

— О, да, — усмехнулась Ивейн. — Выдала меня за элидэнского лорда и отослала так далеко от Оссвея, как только могла, а Кейт нарекла капитаном своего флота, а Уну — предводительницей своих легионов. — Герцогиня печально улыбнулась. — Сколь я их ни обожаю, меня сочли годной лишь на то, чтобы делать детей. И союзы, что с ними приходят.

— Она поставила тебя так далеко от опасности, как могла, Ивейн.

Герцогиня глянула тогда вверх, обхватив щёку сестры.

— А почему, по-твоему, она поставила тебя в склады еды?

Рейн замерла на это, и мысль омыла её и прошла насквозь. И когда она вошла в самое сердце, лицо её смялось и слёзы пришли заново. Сёстры плакали тогда вместе, две последние дочери павшей королевы, держа друг друга во тьме.

Наконец они разомкнулись, мягкие и измученные горем. Но, снова устремив взгляд на сестру, Рейн поднесла руку к губам, не вполне достаточно быстро, чтобы заглушить смешок.

— Что? — потребовала Ивейн, высморкавшись. — Что такого смешного?

Рейн лизнула большой палец, стерев разводы сурьмы под глазами Ивейн.

— Ты похожа на барсука, упавшего в ведро с чёрным.

— О, отвали, — усмехнулась Ивейн, одарив сестру нежным тычком. — Ты и сама-то едва ли картина маслом. И кто тебя одевает в последнее время, кстати? Я учила тебя куда лучшему, чем… ну, это. — Герцогиня де Ла Фонтен оглядела наряд Рейн с неудовольствием; сапоги до колен и лёгкий хауберк, остановившись наконец на воротнике у её горла. — И что это, чёрт возьми, за жуткая штука? У тебя вид дурной собаки, которой нужен добрый поводок.

Рейн погладила кольцо вечноузлов, что дала ей Феба.

— Подарок, — сказала она. — От подруги моего отца.

Герцогиня резко моргнула, и выражение её омрачилось.

— …О чём ты говоришь?

Рейн вздохнула.

— Я знаю, кем был мой отец, Ивейн.

Герцогиня побледнела, глаза снова скользнули к воротнику.

— Кто тебе сказал?

— Женщина по имени Феба а Дуннсар. Она была на пиру сегодня.

— Горянка. Что она сказала?

— Что Мать встретила его в походе на севере Оссвея. Закатный плясун-лорд по имени Коннор а Лахлайн. Потомок Айлид Храброй. Феба сказала мне, что я дочь и его, и Ниав Девятимечной. Принцесса Низин и Высот.

Ивейн ничего не сказала, глянув вместо того на дрожащий очаг.

— …Ивейн?

— Поздно. Завтра долгий день. Нам стоит поговорить об этом после свадьбы.

Герцогиня попыталась подняться, но Принцесса схватила её руку.

— Ивейн?

Герцогиня попыталась отстраниться.

— Нам стоит в постель…

— Сестра.

Это слово остановило Герцогиню, и она обернулась теперь взглянуть на Рейн, поднимаясь на ноги. Губа её дрожала, и, хоть она и пыталась, Ивейн не могла удержать взгляд младшей сестры.

— Мне… мне жаль, Рейн.

— Сестра… чего ты мне не говоришь?

Герцогиня покачала головой, челюсти стиснуты, когда Рейн сжала её руки.

— Ивейн, прошу.

— Твой отец…

Герцогиня прикусила губу, наконец найдя глаза сестры.

— Рейн, твоим отцом был Райан а Садбх.

— Лэрд Райан а Садбх?

— Он был адъютантом Матери во время Высокогорной Войны. — Ивейн поморщилась, голос стал тих. — Адъютантом и более, полагаю.

— Но… он был женат.

— На Коллин а Садбх, — кивнула Ивейн. — Лэрд-госпоже клана а Садбх. И, после Матери, богатейшей и могущественнейшей женщине в Оссвее. Четыре года они бились друг с другом, до Мэргеннского мира. И знание о том, что муж Коллин засеял дочь в чреве Девятимечной, означало бы конец тому окаянному миру.

— Но… мои глаза. Феба сказала мне, что Коннор…

Ивейн глянула на сестру с неприкрытой жалостью.

— У бабки лэрда Райана были такие же. Старая Ведьмоглазая Садбх, её бывало звали, к великому неудовольствию лэрда Райана. И чем старше ты росла, тем больше походила на него. Вот почему Мама отправила тебя в Элидэн жить со мной, любовь моя. Чтобы никто не признал тебя за дитя Райана, когда ты вырастешь.

— Но…

Рейн коснулась воротника на шее, поражённая почти до немоты теперь.

— Я…

— Мне жаль, сестра, — вздохнула Ивейн, целуя руки Рейн. — Мать сказала мне правду, когда попросила взять тебя к себе. Я хотела сказать тебе прежде, но она заставила меня поклясться её жизнью не молвить ни слова. Полагаю, это больше не важно.

Рейн всё ещё была безмолвна, бледная и сбитая с толку, качаясь на ногах, будто могла упасть. Калейдоскоп мыслей наполнил её, и, мягко касаясь их поверхности, мы могли вкусить каждую. Разочарование — узнать, что она не какая-то обещанная принцесса, что суждено объединить свою родину. Подозрение — гадая, не обманула ли её Феба а Дуннсар или просто ошиблась. Но под, и меж, и за смятением, и замешательством, и разбитым сердцем — миг осознания; радостный, кристальный, столь острый и яркий, что прорезал все прочие мысли и оставил их лентами на полу.

— Мы не сёстры… — прошептала она.

— О, любовь моя, нет, — простонала Ивейн, снова прижав костяшки Рейн к губам. — Мне жаль, мне жаль, я знаю, это было неправильно. Но Мать заставила меня поклясться…

— Нет, я не о том…

Рейн моргнула, и улыбка чистейшей радости изогнула её губы.

— О, Боже, Ивейн, я люблю тебя. — Рейн схватила сестру, стиснув её так туго, что Герцогиня ахнула. — Я люблю тебя, я люблю тебя, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Ивейн рассмеялась, сбитая с толку, моргая, отвечая на объятие сестры.

— Я… тоже тебя люблю?

— Я должна ей сказать, — объявила Рейн, вне себя от радости, обхватив лицо сестры и осыпая её поцелуями. — Прости, мне надо идти! Поговорим завтра!

Рейн побежала, оставив оторопелую Ивейн в своём кильватере. Мы могли чувствовать бурю радости и печали, ликования и замешательства, что бушевала в уме Рейн, когда она неслась по коридорам Château Impérial. Слуги, спотыкаясь, убирались с её пути, gens d'armes окликали её, когда она проносилась мимо, спрашивая, всё ли хорошо, и крик «Всё прекрасно, монсье!» отдавался эхом в её кильватере. Мы могли чувствовать это в ней, тёплое, как огонь в ночь зимней глуби. Мысль, что, что бы ещё ни пришло, какие бы испытания ни ждали…

— Мы можем быть вместе.

Шёпот изогнул её губы, смех последовал, сердце колотилось в груди, когда Принцесса бежала через Золотые Чертоги к своей любви.

— Диор и я можем быть вместе навсегда.

Это была лишь вспышка. Тень в уголке её глаза, скользнувшая в тьму поглубже, когда она мчалась через перекрёсток коридоров. Но она была достаточно странной, чтобы зацепить её, замедлить, удержать теперь недвижно. Мы тоже видели её, с нашего насеста на краю её локонов, стремительную, как крылья колибри, и ушедшую быстро, как подёнки. Но мы её видели.

Человек с мечом.

Человек, весь в чёрном.