— Победа.

Таково было шипение Марин, соскользнувшее с её губ, когда она вошла в библиотеку. Мы подняли взгляд от Заветов, что притворялись, будто читаем, склонив голову.

— Приори?

— Мы говорим — победа, Лиат.

Она пронеслась через комнату, монашьи юбки шептали, взяла наши руки в свои и сжала так туго, что мы поморщились от боли.

— Разве ты не слышала? Не видела? Принц предложил Граалю супружество, и благодаря твоему мудрому и учёному совету Диор приняла! На шаг ближе к союзу неба и земли. На шаг ближе к свершению мечты Иллии. — Она глянула тогда ввысь, и я увидела, что глаза её подёрнуты кровавыми слезами. — Хвала тебе, о Господь Любви, о Бог Крови. Вся слава трону твоему, о Царь Волка и Агнца.

Мы моргнули тогда, осознав, что, ровно как и у нас, у Матери Марин, верно, есть крупица её самой, сокрытая где-то близ Диор. Что смотрит. Слушает. Но если у неё есть крупица близ Грааля, и она к тому же послала одну на север сыскать Фебу, это значило, что, в отличие от нас, Марин, верно, может видеть более чем одной парой глаз. Управлять более чем одной крупицей зараз. Это слегка встревожило меня, признаю. Мы были лишь новы в силе Эсаны, но Марин владела ею столетиями. Она могла пронзать мысли одним взглядом. Дробить сталь пожатием плеч. Владеть кровью, как маэстро. Сила её была такова, что в грядущей битве она вполне могла стать разницей меж победой и поражением.

Но на что ещё она была способна? Сколько пар глаз было у неё сокрыто по этому дворцу? Сколько она видела? Сколько знала?

— Véris, — прошептали мы.

— Мы близко, Селин. Ближе, чем были со времён до падения Шарбурга.

— Остаётся ещё дело моего брата. Диор доверяет ему больше, чем кому-либо. Если Габриэль вернётся с армией в свите и склонит её слух против нас, всё может рухнуть.

Марин улыбнулась на это, чёрный взор непроницаем.

— Терпение, Лиат. И приготовься. Свершить то, что должно быть свершено.

Больше Марин ничего не сказала. В следующие несколько ночей наша Приори оставалась в своём покое, выходя лишь чтобы кормиться. Наш кусочек крови всё ещё доставлялся каждый закат одним из Развязанных Диор, но голод в нас усиливался. Мы намеревались поговорить с Диор об этом, но весть о её помолвке к тому времени охватила дворец, и её надолго держали вдали от нашего бока. Колокола Cathédrale de Lumière пели целый день, когда о помолвке объявили народу, и часы Диор были полны советами, примерками и уроками. Она беспрестанно слала Хоакина к Марин, требуя вестей о Габриэле и Фебе, спрашивая, достигла ли уже крупица Матери Сан-Максимилля. Всякий раз та давала один и тот же ответ.

— Терпение, святое дитя.

— Терпение.

На третью ночь Марин пришла к нам, глубоко в тиши за ведьминым часом. Мы вновь были в библиотеке, читая из Книги Обетов, силясь унять смятение в нашем уме. Вулфрик нависал велик в те ночи, тень его кипела, расхаживая безмолвно за стенами наших глаз. Он говорил мало, но я часто чувствовала его, будто и его охватил тот пыл, что я видела теперь в Марин, шагнувшей из теней с тайной улыбкой на губах.

— Время пришло.

Мы поднялись беззвучно, и взгляд в глазах Марин не терпел вопросов. И к холодному, безмолвному очагу в трапезной зале мы последовали её шагам. Хоть мы и были «гостьями» Императрицы, нам не доверяли уединения в наших роскошных кельях — инквизиторские войска совершали регулярные обходы, дабы убедиться, что мы остаёмся твёрдо там, куда поместила нас Её Милость Изабелла. Но хоть церковники и были дотошны, они были и созданиями привычки, и их визиты приходили исправно с каждым боем часа.

— У нас есть время до двух колоколов, — сказала Марин. — Лети быстро.

Со звуком рвущейся ткани, с шепчущими крыльями Марин разлетелась. Её рой мотыльков затрепетал вокруг нас красной дымкой, прежде чем повернуть, перекатиться, упорхнуть в дымоход над холодным очагом. И, перекинувшись, разрываясь, расходясь по нашим швам, мы последовали, вверх по укрытому сажей ходу того холодного дымохода и в ждущую ночь.

Снег был ножами, ветер был голоден; воющие предвестники зимней глуби. Сквозь наши мириады глаз мы могли видеть весь Августин под нами. Мраморную красу Рив-Кёра, Cathédrale de Lumière и Château Impérial, La Rivière de Fer и сверкающую Rue des Étoiles. Над городскими стенами мы пронеслись; те величавые валы щетинились пушками и охранялись тысячами храбрых солдат, на север, к великому пролёту камня. Некогда он был одним из семи, Pont de Clémentine его имя, в честь верной жены Максимилля I. Но теперь люд Августина попросту звал его Ластбридж.

Он перекидывался через реку Бени, единственный путь из города. Его великие привратные башни были починены, и лучшим людям Августина было вверено его защищать. Мы всё ещё могли видеть те бочки чёрного игниса, притянутые под арками, готовые взорваться, лишь бы не дать Вечному Королю переправиться. Но Бени замерзала теперь быстро, льдом зимней глуби, и, когда Фабьен явится вновь, мы знали, что Ластбридж будет не единственной его дорогой в город.

Дальше мы летели, всё в кильватере Марин, над разбитыми костями Рив-Нора. Малая попытка была сделана починить здесь внешние стены, и храбрый гарнизон нёс дозор. Но северный берег города был почти пустынен, когда мы пролетали над ним, и Плас-Сан-Антуан вторила эхом звукам нашей битвы там; крику Рейн, и вою Диор, и обещанию Кестрел Марин, и клятве нашей Приори в ответ.

Все Преклонятся.

Грядёт Суд.

Над полями за стенами; огромными пашнями, что некогда растили пшеницу, и кукурузу, и капусту, ныне отданными грибку и картофелю. Мы летели уже какое-то время и начали бояться, что не вернёмся вовремя к обходу, когда Марин снизилась, крошечной багряной бурей, спиралью спустившись под гнилые сучья и безлистые навесы изъеденного грибком мёртволесья в каких-то двадцати милях от города. И на прогалине из поваленных деревьев и разбитого камня она опустилась, сгустившись с нами подле неё, вместе и одни.

Но ненадолго.

— Выйди, — повелела она. — Фиаин дахтр.

Из теней она шевельнулась, и запах её достиг теперь нас; пот и кустарник, грязь и кровь. Когда Феба шагнула из тьмы под деревьями, глаза её сияли, как топаз, золотые побрякушки пели, когда её косы шевелились на ветру. Мы увидели, что она измазана долгими милями, измучена ещё более долгими испытаниями, и что проклятие её крови усугубилось. С каждой пляской дитя Лунного Трона рисковало тем, что зверь его оставит на нём след, и мы увидели, что Феба заплатила цену за свой последний вальс; вдобавок к заострённым ушам, и кошачьей тени, и охотничьим глазам, под подолом её клановых юбок мы могли видеть теперь хвост, длинный и покрытый мехом на манер львицы.

Наши губы изогнулись при метке идолопоклоннической магии на её плоти. Боги Фебы были не нашими, как и её верность. И потому мы были изумлены, когда она вышла из сумрака и, низко склонив голову, опустилась на одно колено пред Марин.

— Госпожа, — прошептала она.

Мы взглянули на нашу Приори, и осознание вонзилось нам в грудь, точно нож.

— Ты…

Мы моргнули, снова глянув на ту гордую воительницу Лунного Трона, ту истребительницу бессчётной родни, ту дочь Лун и Земли, что стояла на колене в грязи.

— Ты поработила её.

— Разумеется, — ответила Марин. — Думаешь, мы вверили бы Освящённый Клинок руке, какой не владеем? Думаешь, мы рискнули бы тем, что Диор станет черпать совет у безбожных уст?

— …Когда?

— На борту «Искательницы Рассвета». В ночи после того, как мы покинули Дун-Мэргенн. Мотылёк с нашего запястья, растворённый в её питье каждый день, пока дело не было сделано. Развязанные Диор неуязвимы для нашего касания, благодаря благословению её крови. Но Дахтр а Дуннсар никогда не вкушала из жил Грааля. И, кроме как раненная серебром, никогда в том и не будет нуждаться. Совершенная рука. Не так ли, Фиаин дахтр?

— Так, Госпожа.

Наш ум был в смятении от этого, наше сердце упало. Мы питали мало нежности к Дуннсар, ни она к нам. Но вид её на коленях…

— Какие вести, храбрая Феба?

— Дело сделано, Матерь.

Из своих клановых одежд ведьма плоти извлекла знакомый меч в битых ножнах. С чистой песнью стали Феба извлекла Пьющую Пепел из ножен и вонзила оружие в снег. Мы были вынуждены восхититься её красотою — клинок ангела, выкованный в Эмпирейской Кузне самой Эванджелин. Наши глаза прошлись по знакам на изгибе клинка, вверх, вверх к посеребрённой даме на эфесе. Руки её были простёрты, будто чтобы нас обнять. Лицо её улыбалось, будто рада нас видеть.

Мы сомневались, что она и впрямь рада.

— Габриэль отдал тебе свой меч?

— Нет, — ответила Феба, встретив наши глаза. — Я пыталась его убедить, но его было не отвратить от мести. Так что я взяла клинок, прежде чем у него случился повод его потерять.

— …Ты его украла?

Она улыбнулась тогда, хвост хлестал из стороны в сторону.

— Он был вознаграждён.

— Если ты украла его клинок, то он наверняка явится за ним?

Марин покачала головой.

— Такова была его гордыня, что Чёрный Лев повёл свой натиск даже без своего клинка. Мы смотрели сквозь нашу крупицу, высоко на ветрах, как он обрушился на стены Сан-Максимилля. Войска его были изрядно окровавлены, и он окровавил Восса глубоко в ответ. Но под конец, у самого горла Восса, твой сородич пал.

Моё сердце упало на это. Думая обо всех наших годах вместе. О нашем детстве, неразлучные, как воры, что бились с воображаемыми врагами вокруг кузни Папы. О нашем странствии с Диор, наших предательствах и битвах, признаниях и раскаяниях. И наш голос дрогнул, когда я прошептала:

— Мой брат мёртв?

— Хуже. Габриэль де Леон присягнул на верность Фабьену Воссу.

Наши глаза сузились, наш голос — шипение.

— Восс умертвил жену и дитя Габриэля. Зачем, во имя Бога, ему бросать свой жребий с чудовищем, которое он поклялся уничтожить?

— Дочь его не мертва, Лиат, но Мертва. Он отбросил всякую верность ради неё.

Мы увяли тогда на корточки, проведя руками по волосам.

— О, Габриэль…

— Не важно, — объявила Марин. — Через добрую работу храброй Фебы Освящённый Клинок наш. День свадьбы назначен. Все фигуры на доске, и игра качнулась в нашу пользу. Нам нужно лишь защитить Августин от Восса до Праздника Девы. После этого…

— Прости меня, Госпожа, — сказала Феба. — Но у нас беда.

— Назови её имя и узри её исцелённой.

— Пьющая Пепел.

Мы моргнули, взор снова пал на Освящённый Клинок. Она была вонзена остриём в снег, мерцая в сумраке. Я была дочерью кузнеца, помнишь. Не чужда бедам стали. Мы могли видеть теперь лёгкий изъян; трещину, начатую у её сломанного острия и прошедшую часть пути вдоль её длины.

— Она повреждена. Но, похоже, её чинили?

— Я говорю не о состоянии, но о нраве, — ответила Феба. — Пьющая Пепел может говорить с любым, кто ею владеет, Госпожа. И если Диор должна взять её, чтобы короноваться…

— Она пропоёт о твоей измене Граалю.

— Может быть. Урон, что Габ нанёс ей, когда пытался сразить Фабьена, оставил Пью с рассеянным умом. Она ветрена, типа. Иные дни остра, как её кромка, иные — дитя, заблудшее в лесу. После того как я её украла, она клялась отомстить за моё предательство, бранила и кричала на меня всю ночь. На следующий рассвет она забыла, кто я вообще, чёрт возьми, такая. Час от часу она может требовать вернуть её Габриэлю, петь похабную песню, вести себя так, будто мы лучшие друзья. Но если она соберётся достаточно, когда мы отдадим её Диор…

— Рассеянный ум, говоришь.

Глаза Марин прошлись по длине Пьющей Пепел, твёрдые, как железо.

— Пророчество судит лишь, что клинок должен присутствовать, когда троны неба и земли соединятся, — объявила она. — Не что он должен быть цел. И если столь малая трещина рассеяла её ум, не должно понадобиться многого, чтобы его расколоть.

Феба и я обменялись на это взглядом. Пьющая Пепел была благословлена небом, и ни Марин, ни я не могли коснуться её, не спалив наши руки в угли. Хоть Феба и была привязана к Матери, всё же она пеклась о Габриэле и тех, о ком пёкся он. Если Марин просила то, что, как нам думалось, она просила…

Но, вместо того чтобы взглянуть на Фебу, Мать обратила свой чёрный взор на нас.

— Позаботься об этом, Лиат.

— …О чём позаботиться, Матерь?

— О раскалывании.

Мы взглянули на Пьющую Пепел, ту посеребрённую даму, что всё ещё улыбалась на эфесе.

— Почему мы? Мы не можем её коснуться, м…

— Явление верности. Верность сладкой Фебы уже заверена кровью. Но мы движемся теперь к крещендо, Селин. Мы должны быть уверены в преданности. Спрашивали мы, разве нет, можем ли мы положиться на тебя в темнейший грядущий час?

— Спрашивала.

— Заверила нас, разве нет, что мы можем рассчитывать на тебя — свершить то, что должно быть свершено?

— …Заверила.

— Это и есть тот темнейший час.

Вновь мы взглянули на Фебу, и, заточённое за цепями крови меж нею и Марин, мы всё же могли видеть разбитое сердце в её глазах. Медленный ужас забрезжил на её лице, когда мы сняли свой плащ, обернули его вокруг наших рук, чтобы их защитить. Ветер был бритвами, но мы не ощутили вовсе никакого холода, пока не сомкнули наши пальцы на эфесе Пьющей Пепел.

Глубоко в недрах Суль-Аддира Последняя Лиат смолкла. Жан-Франсуа устремил глаза через реку, увидел, что она сидит, скрестив ноги, на омытом маслом камне, тихо покачиваясь взад-вперёд. Ликование от вина-в-крови, что она выпила, угасло, оставив её, как оставляло многих; в меланхолии и замаранную сожалением.

И когда она подняла на него взор, летописец увидел кровавые слёзы в её глазах.

— Она пела, — прошептала Селин. — И я не знала ни как, ни отчего, но она пела тот же гимн, что я слышала в игре моего Лорана, в мою первую ночь в Сан-Иве. Тот же, что я пела дитятей в нашей часовне в Лорсоне, Мама, и Папа, и Амели, и Габриэль подле меня.

«К Тебе, моё сердце».

Но песнь её дрогнула, когда она ощутила моё касание. И в тишину, что звенела теперь меж нами, она заговорила, и голос её был сверкающим гимном в моём уме.

«Я знаю т-тебя. Ты Чертовка моего Льва. Дорогая Селин моего Габриэля. И коли ты родня моему братбрату, ты родня и м-мне».

Я не ответила, лишь стиснув хватку, глянув теперь на Марин.

«Тебе н-не нужно этого делать, сестра».

Я взглянула тогда в глаза Пьющей Пепел. Той посеребрённой девы на эфесе. Я могла слышать ноты страха в песне её голоса, ноты печали, ноты боли.

Не за себя, думаю я теперь.

За меня.

«Я смотрела, как ты б-бьёшься», — сказала она мне. «Видела, как ты к-кровоточишь. И при всей боли, что ты выстрадала, крови, что пролила, лжи, что сказала, в твоём сердцесердцесердце доб-бродетель вечно пребывала. Спроси сейчас себясебя, праведно ли это деяние? Сп-праведливо ли?»

Всё же я ничего не сказала, глянув на прогалину вокруг меня, на камень, наваленный в её сердце.

Колотый гранит. Зазубренная кромка.

«Думаешь, Диор поблагодарит тебя за это? Габриэль простит тебя? Б-Бог отпустит тебе?»

— Сделай это, — повелела Марин.

«В сердце своём ты знаешь, что это г-грех, сестра».

Я подняла клинок над нашей головой, зубы оскалены в задыхающемся, тяжёлом рыке. Пьющая Пепел весила тяжело, как весь мир, в тот миг. Но я знала, что вот что висело здесь на весах. Не просто моя душа, но судьба всякой души на этой земле.

«Селин, п-прошу, не д…»

Мы обрушили клинок на камни, со всей мочи, плашмя её о тот зазубренный гранитный выступ. Песнь металла и раскалываемого камня прозвенела ярко в ночи. Но Пьющая Пепел была выкована из стали покрепче простой, и, вместо того чтобы её расколоть, удар попросту привёл её в ярость, и песнь её стала теперь криком.

«ОТПУСТИ МЕНЯ, ЗЛОДЕЙ!»

Отдаваясь эхом в нашем черепе, серебряно-острая и раскалывающая, когда мы вновь подняли её высоко.

«О-О-О-ОТСТУПНИЦА-СВИНЬЯ! НИЗКОРОЖДЁННАЯ ТВАРЬ, НЕ ПОГАНЬ м-мМОЙ ЭФЕС…»

Мы обрушили её снова. И снова. И снова. С каждым ударом искры летели во тьму, камень крошился, Феба вздрагивала, и крики Пьющей Пепел звенели громче и яростнее в моём черепе. Но на четвёртом ударе тон её сместился, нестройный и искажённый теперь.

«В-вв-возьми свою пал-палпалпал…»

Вновь мы обрушили её на камень.

«Был у меня к-к-кррат, и мы играли в рыцарей и б-б-клинки…»

Вновь.

«С-с-с-стой, п-п-про…»

Вновь.

Вновь.

«Вновь».

«Г-Г-Габриэль…»

Феба стояла недвижно и безмолвно, но, пока я продолжала крушить Пьющую Пепел о те камни, я видела, что ведьма плоти плачет, плечи тряслись в безмолвных рыданиях. В тот миг я поняла, что и я тоже плачу, и та малая кровь, что во мне была, стекала по моим щекам.

«Четыре столовых лож-лож-лож-ложки м-м-маммасла…»

Не было теперь песни в голосе Пьющей Пепел. Не осталось вовсе никакого серебра. Лишь ржавчина, и руины, и сожаление, хор столь далёкий от лада, что перестал быть музыкой вовсе.

«TovrEM ma'da? So voTHVOthvOth sAn'et?»

Я перестала её ранить, глядя теперь на клинок в моих руках. Сварные швы на её хребте были разломаны. Трещина у её острия теперь прогнана до самого её корня.

«ЧетЫррч-ч-ЧЕТЫречетыре столООвых ложки…»

Голос её угас до шёпота, но всё же она улыбалась, глядя на меня.

«ктО т-т-ТЫ?»

Я уронила клинок в снег, рука онемела, заставив её голос смолкнуть в моём черепе. И в ту звенящую тишину, пустую, как гробницы, заговорила вместо неё Марин.

— Зло ты творишь. Дабы злом не стать.

Мы тяжело сглотнули, пепел на нашем языке, когда мы глядели на сломанный клинок. И в той звёздной стали, на месте, где должно было быть моё отражение, я увидела лицо моего мастера.

— Не больше, чем то чудовище, какое он из меня сделал.