ГАБРИЭЛЬ ДЕ ЛЕОН, Чёрный Лев Лорсона, Спаситель Нордлунда и Меч Державы, склонил голову. Он вернулся в своё кресло, кожа скрипнула, когда он сел, ладони прижаты к вискам. Жан-Франсуа мог слышать темп его пульса, песнь сирен, что манила его всё ближе к гибельным скалам. Вампир писал стремительно, гладкое письмо текло с его пера. Но наконец он добрался до концовки, тех трёх роковых слов — не столь жутких, как два, и не столь страшных, как одно, но всё же знаменательных.

— Я хочу пить.

— Так ты и сказал, Габриэль.

— Жан-Франсуа…

Последний Угодник-среброносец подался в свет, и, глянув вверх, летописец снова уловил тьму, что вздымалась за кроваво-красной вязью на его глазах. Жан-Франсуа мог теперь видеть тяжесть последних ночей на своём узнике. Усилие вычерпать эти скорби из прошлого взяло свою дань, более глубокую, чем сознавал маркиз. Всё было так, как сказал Габриэль, — единственное оружие в войне против себя самого — это ты сам.

А всякое великое оружие в конце концов ломается.

— Прошу.

Угодник-среброносец стиснул руки и содрогнулся.

— Боже, помоги мне, мне это нужно.

Габриэль глядел, и летописец отвечал на его взгляд. Втянув полную припухлость нижней губы в рот, вампир мягко прикусил её, глаза горели теперь. Он солгал бы себе, сказав, что не хотел этого. Если кровная родня вообще видит сны, он, верно, видел бы это каждую ночь. Тёмно-шоколадные глаза прошлись по тем сильным рукам, тем широким плечам, вверх, вверх к горлу угодника-среброносца. Там он, разумеется, не мог задержаться — то серебро сожгло бы его язык в угли. Но не всякая часть тела угодника-среброносца была в чернилах.

Ничего ниже пояса, предположительно.

Боже, он был прекрасен.

Он скоро умрёт, Жан-Франсуа знал это. Лиат говорила правду, сказав, что её Императрица не потерпит, чтобы угодник-среброносец жил. И если де Леону суждено быть разорванным на потеху Восс, то какое место лучше этого?

Какое время лучше теперешнего?

Он был опасен, в том не могло быть сомнений. Но Дэлфин и его отряд были прямо за той дверью, и если угодник-среброносец окажется столь глуп, чтобы вновь попытаться насилия, Жан-Франсуа мог пустить в ход дары своей крови, как сделал в прошлый раз. Распавшись в крысиное обличье и оставив Габриэля с одной лишь горсткой одежды.

Если на нём вообще будет к тому времени хоть что-то…

Образы мелькали пред его внутренним взором; окровавленные губы, бродящие по шелковистой коже, тёплая плоть, что покрывалась мурашками под блуждающими руками, пульсирующий жар, и бьющиеся жилы, и открытые, голодные рты. Жан-Франсуа вообразил, как угодник-среброносец вжимается сзади, хищный, сильные руки стиснуты в его волосах, оттягивая голову назад, о, oui, жёстче. Он представил угодника-среброносца пред собою теперь, Мелина опускается на колени и расстёгивает пояс Габриэля, пока Жан-Франсуа смахивает длинные иссиня-чёрные локоны с той восхитительной молочно-белой шеи.

Заставит ли он его умолять?

Сколь сильно он этим насладится?

Это мог быть его последний шанс узнать.

— Мелина.

Дверь распахнулась на безмолвных петлях. Его верная мажордома ждала с другой стороны, руки сложены, точно у вечной кающейся.

— Господин?

— Наш гость жаждет, любовь моя.

— Да будет воля твоя, господин.

Их глаза всё ещё были сцеплены, угодник-среброносец и вампир, когда рабыня проскользнула в комнату. Она шагнула к маленькому столу, нацелившись на пустую бутылку, на сухой кубок. Но она замерла, когда он заговорил снова.

— Затвори дверь на миг, будь любезна, любовь моя.

Зрачки её расширились на это, пульс побежал быстро. Она тяжело сглотнула, взор скользнул с угодника-среброносца на Жан-Франсуа. Вампир был недвижен, глаза всё ещё на Габриэле, тлея. Но угодник-среброносец дрогнул, украв быстрый взгляд; сливочная грудь вздымалась над пределами корсажа, бледные небеса её горла за ними.

— Да будет воля твоя, господин.

Мелина повернулась, дрожа, точно лань. Рабы снаружи смотрели, суровые и безмолвные, и бровь Дэлфина выгнулась, когда она затворила дверь меж ними. Мелина помедлила, прижав гладкий лоб к доскам, сделав один долгий вдох, чтобы унять себя. Но она вздохнула, когда ощутила его, поднимавшегося медленно, нависшего теперь за нею, кожа покрылась мурашками. Обернувшись, она взглянула на него вверх, поглощённая целиком штормовой серостью тех голодных глаз.

— Скажи «прошу», мадам, — прорычал Габриэль.

Дыхание её перехватило при тех словах, сердце побежало всё быстрее. Мелина глянула на Жан-Франсуа, всё ещё в кресле. Том был теперь отложен, перо убрано, и ловкие руки вампира лежали на сложенных коленях.

— Господин…

— Поступай, как пожелаешь, Мелина. Уйди, если хочешь. Останься, если хочешь. Но лишь если хочешь.

Габриэль поднял руку, один острый ноготь скользнул вниз по её горлу, по чокеру из тёмного кружева и самоцветов. Ноготь его зацепился, поддел изнутри, потянул вниз, вниз. Пульс Мелины был теперь почти сорван с якоря, сердце колотилось о рёбра, пока она глядела вверх на человека, которого так презирала. Жан-Франсуа знал, чего она хочет. Чего хотят все они. Блаженство Поцелуя было восторгом неизмеримым. Но быть Поцелованной дважды…

Чокер лопнул, Мелина ахнула, самоцветы рассыпались по полу. Жан-Франсуа поднялся из кресла, подкрадываясь к своей добыче. Мелина смотрела через плечо сквозь дымку ресниц, дрожа, когда он сомкнулся за нею, пойманная теперь меж ними двумя. Габриэль встретил его глаза, и Жан-Франсуа улыбнулся, увидев того зверя, о котором столь часто говорилось, что поднимался сквозь те гибельные глубины.

Он гадал, сумеет ли его обуздать.

Попытается ли тот обуздать его.

Что восхитит меня больше?

Рука Габриэля была теперь у щеки Мелины, поворачивая её обратно к нему, груди вздымались над корсетом, пока он обводил искусанный пчёлами лук её губ. Жан-Франсуа слушал стремнину её сердцебиения, пока она целовала кончики пальцев угодника-среброносца один за другим, язык мелькал, втягивая его большой палец в рот. Рука её была теперь у пряжки его пояса, играя, скользя ниже и лаская его член сквозь кожу. Жан-Франсуа вплёл пальцы в косы Мелины, оттянув её голову едва-едва, улыбнувшись, когда низкий стон выскользнул откуда-то из глубины неё.

Габриэль склонил рот к её покорности, дыхание горячо на коже Мелины.

Но вновь его взор мелькнул к Жан-Франсуа.

— Скажи «прошу».

Вампир улыбнулся, рабыня застонала, оба теперь дрожали. Одно слово стояло меж ними и блаженством, меж стужей этой камеры и экстазом Поцелуя.

— Прошу, — прошептали они.

Габриэль прикусил, клыки вонзились до места, и меж троими Жан-Франсуа не знал, кто застонал громче. Вампир держал Мелину наготове, шёлк её платья мягок под его руками, когда он спустил его вниз, вниз, обнажив плечи и груди. Руки её были теперь в штанах угодника-среброносца, пряжка ослаблена, член освобождён, и Жан-Франсуа содрогнулся, когда наконец узрел его. Налитый кровью, пульсирующий горячей, сочной жизнью, Боже на небесах, он едва мог ждать. Но вместо этого он рассыпал прохладные поцелуи по другой стороне горла Мелины, вниз по той громыхающей сонной артерии, клыки скребли её кожу.

Мелина дрожала в его объятиях, стоная, когда Габриэль глотал глубже. Угодник-среброносец задирал её юбки, слой за слоем чёрного шифона собирая в кулаках. Губы Жан-Франсуа блуждали по затылку её покрытой мурашками шеи, ближе к тому месту, где пил Габриэль. Их щёки соприкоснулись, горящая смертная кожа против бессмертного мрамора, губы скользили ближе к губам самого Габриэля, всё ещё впившимся в горло Мелины. Жан-Франсуа подался ближе, почти достаточно близко, чтобы поцеловать, когда ощутил, как рука угодника-среброносца змеёй вошла в его волосы.

Укол страха, возмущения, дрожащего, до самого нутра, восторга, когда Габриэль оттянул его назад, светлые кудри стиснуты в его кулаке. Угодник-среброносец оторвался от шеи Мелины, встретив теперь глаза Жан-Франсуа. Он ослабил хватку, дав вампиру довольно слабины, чтобы рвануться к тем губам, нарумяненным горячим, свежим багрянцем. Облизывая вверх от подбородка Габриэля, кровь Мелины на его языке, вампир искал рот угодника-среброносца. Но, рыча, улыбаясь, Габриэль снова стиснул хватку, отказав Жан-Франсуа в его награде, вместо того вдавив его вниз, к проколам, что сам только что прокусил.

Жан-Франсуа застонал, обожая место, что угодник-среброносец только что поцеловал. Его язык бродил по рассечённой коже, пробуя горячую слюну и кровь, и Мелина стонала, когда он глотал. Рубиновая суть жизни, горящая всем адским жаром, скользила вниз по его горлу в дыру, что ничто иное не могло заполнить. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя столь живым, и внутренний взор его пылал мыслями о том, что грядёт; тела согнуты, и насажены, и рассечены по рукоять, тайны мягкие, и влажные, и тёплые, опьянённый блаженством треугольник плоти, песнь вздохов, и лишь кровь — её конец.

Габриэль опустился ниже, красные поцелуи начертаны по грудям Мелины, посасывая, дразня, кусая. Она почти лишилась чувств теперь, пьяная от желания, пока угодник-среброносец спускался, мимо тех задранных мотков шифона, опускаясь на колени пред нею. Стоная, она раздвинула ноги шире, спутала пальцы в его волосах, шепча, моля, пока втягивала его в себя.

Вампир замедлил своё посасывание, дав пульсу Мелины делать работу. Она вскинулась против него, когда Габриэль достиг тени меж её ног, но недолго он там медлил, и Мелина напряглась, как две тетивы, когда его поцелуи обратились к гладкому шёлку её бедра, к бедренной артерии, что ждала под ним. Жан-Франсуа сменил теперь плечо, прижав скользкие от крови губы к бледной коже, и Мелина затаила дыхание в предвкушении. И когда Габриэль прикусил, так же сделал и он, и хребет её выгнулся, и голова запрокинулась, когда Поцелуй взял её душу.

— О-о-о, БОЖЕ…

Они пили её. Всякая её мышца натянута, всякий вздох — стон, экстаз и агония — всё едино. На три долгих глотка, четыре, пять они делили её, миг совершенного красного причастия, и столь многое ещё впереди. Мысли Жан-Франсуа пылали этим; что он сделает с ними, что он заставит их делать. Угодник-среброносец поднимался теперь, губы скользки от красного, вверх, вверх от жара меж теми дрожащими бёдрами, и Жан-Франсуа потянулся к его члену, и глаза их сцепились, когда его пальцы наконец нашли его, столь твёрдый, и гладкий, и потрясающе тёплый, когда Габриэль отдёрнул руку и вонзил серебростальной кинжал

прямо

в

его

сердце.

Вампир задохнулся, глаза расширились, боль, о Боже, БОЛЬ. Габриэль крутанул клинок, что он украл с бедра Мелины, пригвоздив Жан-Франсуа к двери и отшвырнув её прочь, и рабыня была столь обескровлена, что могла лишь осесть, ударившись о стену. Кровавое дыхание Габриэля было горячо на коже Жан-Франсуа, одна рука держала тот ужасный посеребрённый нож, другая скользнула в его штаны и схватила его за яйца.

— Я говорил тебе, что заставлю тебя кричать.

Вампир сделал именно это, голова запрокинута, когда кровь его начала кипеть. Агония была несказанна, но, пригвождённый той проклятой серебросталью, он не мог принять крысиное обличье. Беспомощный и извивающийся, он мог лишь вновь завыть — о своей страже, о своей матери, о ком угодно, пока его низ ссыхался, и кожа чернела, и жилы пузырились и трескались.

Рёв раздался снаружи, рабы били в доски. Но угодник-среброносец держал его пригвождённым к двери, и, налитой кровью Мелины, сила Габриэля была непристойна. Дверь содрогнулась, когда Дэлфин бросился на неё, ревя имя маркиза. Жан-Франсуа мог лишь кричать в ответ, и Габриэль склонился близко, ближе теперь.

Пальцы вонзались глубже.

Губы достаточно близко, чтобы поцеловать.

— П-прошу, — прошептал Жан-Франсуа.

Он глядел в лицо своего конца. Пятьдесят лет блаженства и крови — всё свелось к этому. Он знал, кому и чему служит. Кому она служила в свой черёд. И всё же он избрал преклонить колено невзирая. Потому что так было легче. Потому что он чувствовал, что в долгу пред нею. Но больше всего потому, что, по правде, ему это нравилось.

— Я н-не хочу умирать, Габриэль.

Он глядел в те штормово-серые глаза, в адский огонь, что ждал.

— Я н-не хочу с-сгореть.

Жилы его были сухи, как растопка, тело в одном вздохе от истребления. Их глаза встретились, краткая секунда понимания, улыбка на окровавленных губах.

— Наконец-то верующий, — прошептал Габриэль.

Он отшвырнул Жан-Франсуа прочь, рванув дверь и впустив рабов. Дэлфин ворвался первым, и удар угодника-среброносца был столь жесток, что кинжал пробил лицо капитана и вышел из затылка.

Жан-Франсуа осел у стены, Мелина задыхалась подле него, и он был столь тяжело ранен, что мог лишь смотреть. Он провёл ночи, слушая, как угодник-среброносец говорит о своих битвах, но осознал, что никогда на деле не видел, как этот человек сражается во плоти. Легенда гласила, что Габриэль де Леон был величайшим мечником из всех, что жили, но при всякой возможности угодник-среброносец отметал те истории как выдумку, усмехаясь над сказаниями, что пухнут в пересказе и вечно не в ту сторону.

Но теперь Жан-Франсуа увидел ужасную правду.

Габриэль де Леон был великолепен. Залитый кровью поэт, что вырезал ноты некой дикой песни в плоти людей вокруг себя. Двенадцать ударов смертного сердца минуло, двенадцать ударов того клинка пало, и в конце двенадцать рабов лежали мёртвыми на камне. Залитый красным, даже не запыхавшийся, Габриэль де Леон застегнул штаны и повернулся к вампиру, что всё ещё лежал почерневший и беспомощный на полу.

— Я только что дал тебе вечность, Жан-Франсуа. Распорядись ею мудро.

И, словно тьма на рассвете, он исчез.