— Ты расстроена, — сказала Рейн.

— Я не расстроена, — ответила Диор.

— Ты ходишь из угла в угол.

— Я люблю ходить из угла в угол.

— Что ты ищешь?

— Мои гребаные сигариллы.

— Диор, у тебя одна во рту.

— …О.

Грааль осела на край постели, яростно затягиваясь упомянутым дымом. Она была в полураздетом состоянии — факт, что я упоминаю лишь затем, чтобы указать, что мой мотылёк снова скрывался в куртках, рубахах и бриджах, разбросанных по полу её каюты.

— А принцесса а Мэргенн? — осведомился Жан-Франсуа.

— Она не была на полу со мной, нет.

— Я осведомлялся о её состоянии раздетости, мадемуазель Кастия.

Лиат вздохнула.

— Больше, чем Диор.

Летописец повёл бровями.

— Скандально.

— Мы были теперь меньше чем в неделе от Августина, «Искательница Рассвета» неслась, точно стрела, через залив Антуана. Среди Развязанных Диор шли приготовления, учения проводились на палубах беспрестанно. У нас не было вестей о столице, никакого знания, в каком состоянии она может оказаться, когда мы прибудем. Марин советовала, что Бог направит курс нашего пути, что мы должны держаться крепко нашей веры. Но она всё ещё казалась страшно хрупкой, а жажда к тому времени глубоко стиснула нас обеих, ослабляя нас тем сильнее. Лето было истрачено, осенняя стужа началась, и, если дойдёт до кровопролития, когда мы высадимся, лишь с единственной закатной плясуньей и парой сотен бывших рабов, чтобы сражаться с нами, я не имела понятия, как пройдёт битва.

Диор, очевидно, тоже страшилась, наши тренировки удвоились. Но, хоть усилия её и были неустанны, в последнее время мы добились малого. Разум Грааля был полон тревог о том, что может прийти, о потерях, что она может понести против Вечного Короля. Она не боялась за себя — напротив, казалась жаждущей встретить Фабьена. Но она боялась за тех, кто под её началом. И потому она приняла приглашение своей возлюбленной провести столь нужное время в её каюте, надеясь снять некоторое явное напряжение.

Что принцесса была без памяти от Грааля — спору нет. Но, несмотря на опасность на их горизонте, был ещё порог, который Рейн не позволяла Диор переступить. Они достигли того предела теперь, досада Грааля была явна, пока она шипела дымом сквозь стиснутые зубы. Рейн сидела позади неё, руки вокруг талии Диор, прижимая тёплые губы к её шее.

— Прошу, не надо, — пробормотала Диор.

— Я думала, тебе нравятся мои поцелуи, — прошептала Рейн, утыкаясь в её ухо.

— Они мне нравятся. Но, если ты собираешься стаскивать меня с плиты прежде, чем я засвищу, было бы легче, кабы ты вообще не доводила меня до кипения.

Рейн прижала лоб к спине Диор, тихо вздохнув.

— Прости.

— Тебе не за что извиняться, Рейн.

— Я не знаю, что ещё сказать.

— Тебе не нужно ничего говорить. Ты не готова, и точка. И я стараюсь. Бог, и Мученики, и Дева-Мать, Рейн а Мэргенн, я стараюсь изо всех сил не быть свиньёй из-за этого. Просто… не проси меня ещё и кувыркаться через голову от радости.

— Мне тоже тяжело. Я хочу, правда, но…

Грааль возвела глаза к небу и нахмурилась.

— Бог смотрит.

— Заветы зовут грехом делить ложе до брака.

— Что ж, Заветы зовут грехом и оленю возлечь с оленем, и лани с ланью. Так что, полагаю, мы обречены вдвойне. — Хмурость углубилась. — Или нет, как выходит.

Рейн усмехнулась, прижав лоб к гладкой дуге обнажённой спины Диор. И на звук её смеха Грааль обернулась, глянув на свою возлюбленную. Глаза их встретились, не столько утонув во взгляде друг друга, сколько взлетев, несмотря на напряжение меж ними. И, пригладив косицу клубнично-русых волос, Диор прижала губы к губам Рейн.

Поначалу это было нежно, мягко, как вздохи, что срывались с их лёгких, тая вместе, как иней под летним солнцем. Я хотела было отвести тогда глаза, что этот миг должен быть лишь их, но по правде я редко видела такую сладость в столь простой вещи. То был не поцелуй, которым они делились в тот миг, но обет, сотканный нежной рукой и трепещущим языком. Обет, что, несмотря на всякий запрет, любовь их остаётся. И пребудет.

Жар меж ними поднялся, губы порозовели от нажима теперь, кончики пальцев бродили по обнажённой коже, точно заблудшие путники в поисках огня. Но, когда они забрели слишком далеко, Рейн прошептала протест, и Диор застонала, плюхнувшись на спину.

— Из всех девушек в империи, в кого я могла влюбиться, мне надо было выбрать ту, что с моралью.

— …Так ты всё ещё любишь меня?

Грааль обернулась, улыбаясь своей принцессе через смятую постель.

— Как пьянчужка любит свою бутылку.

Рейн фыркнула.

— Это не очень-то романтично.

— А как насчёт… Как луны любят звёзды?

— О Боже, это хуже, — рассмеялась Рейн, швырнув подушку в голову Диор. — Если бы мне хотелось плохой поэзии, я бы поговорила с Хоакином. Он накропал целую книгу её.

Диор приподнялась на локте, улыбаясь своей девушке сверху.

— Что ж, как мне измерить мою любовь к тебе, о принцесса Земель Высоких и Низких? Я не вещунья-певица, чтобы сложить тебе сонет, Величество, ни сочинить балладу, достаточно сладкую, чтобы выманить тебя из твоих королевских бриджей.

— Я вне моих бриджей, на случай если ты не заметила.

— Я в курсе.

Рейн потянулась, погладив щёку Диор.

— Тебе не нужно писать мне песни. Или звать меня Величеством. Просто скажи, что ты моя.

— Я твоя. До конца света и гибели рассвета.

Принцесса наморщила нос.

— А это, вообще-то, было неплохо.

— Стащила у мсье Маренна. Так что его поэзия не так уж и плоха. Но, кстати о…

— …Куда ты?

Грааль уже была из постели, вздёргивая бриджи на бёдра.

— Поговорить с капитаном. Проверить моих ребят. Они тяжко муштровались последние дни.

Рейн села, обернувшись простынёй.

— Поздно, уверена, с ними всё хорошо.

— Я тоже уверена. Но мы всего в нескольких днях от Августина, и чёрт знает что нас там ждёт. Если я прошу этих людей сражаться с Несметным Легионом во имя моё, меньшее, что я могу, — это найти время выкурить с ними по сигарилле и потрепаться.

Рейн улыбнулась.

— Я подслушала вчера, как несколько из них разговаривали. О том, как ты держишься с ними. Как ты знаешь деревушки, откуда они родом, имена их жён и детишек. Эти люди любят тебя, Диор Лашанс. Они умерли бы за тебя.

Принцесса заправила заблудшую косу за ухо.

— Я тоже умерла бы.

Диор натянула сапоги, украла быстрый поцелуй.

— Только не если я смогу этому, мать его, помешать.

И, накинув сюртук, Грааль покинула каюту.

Она кивнула двум дюжим Развязанным, что стояли на страже поблизости, бороды и волосы заплетены для войны, накидки помечены мелом её чашей и пламенем. Мужчины пристроились следом, маршируя по узкому коридору в ногу.

— У тебя есть капкан-корень, Джексон? У меня почти кончился.

— Прошу прощения, Святая Дева, — отозвался один. — Вы вчера выкурили мой последний.

— Правда? Это было с моей стороны малость по-сучьи.

— Я подумал о том же, — ухмыльнулся второй.

Диор зарычала в притворном возмущении, ткнув кулаком в руку парня.

— Пошёл к чёрту, Деррик.

— Коли бы ты повела меня туда, я бы непременно последовал.

С мягким фырканьем Диор повела пару на корму, к каюте капитана. Час и впрямь был поздний, но мягкое свечение виднелось под дверью, тихие голоса внутри. Диор стукнула раз, оставив своих Развязанных на страже, и ступила внутрь.

Четвёрка фигур ждала за порогом, собравшись вокруг деревянного стола, усыпанного навигационными картами. Каюта была уютным местом, обжитым, ни единой книги в виду. Стены были увешаны картами и портретом суровой старухи, что носила разительное сходство с человеком во главе стола. Элайна спала на одеяле в углу, гончая тихо тявкала, гоняя кошек во сне.

Диор приподняла воображаемую шляпу.

— Всё в порядке, капитан?

Деклан а Коннелл был не острейшим ножом на борту «Искательницы Рассвета», но что он терял в уме, то навёрстывал размером. Он стоял шести с половиной футов ростом, ладони с тарелку делали колесцовый пистолет и абордажную саблю, что он носил, похожими на игрушки. Левая рука его была изуродована затейливым черепом, помеченным оссийской руной «Д» — клеймом Драйганна. А Коннелл служил тому чудовищу два десятка лет; командуя этим самым кораблём, когда имя его было «Мародёр». И хотя он никогда не говорил о том времени, мы порой слышали, как он плачет во сне.

— Я здоров, Святая Дева, — пробурчал он. — А ты?

— Всё ещё дышу. — Она обернулась к остальным за столом, улыбнувшись обоим равно. — Мадемуазель Феба. Мсье Маренн.

Феба поцеловала Диор в щёку, притянув в тёплое объятие. Хоакин одарил Грааль своей обаятельной улыбкой, склонив голову.

— La demoiselle du Graal. Как продвигаются ваши поиски?

— Яйца всё ещё ярко-синие. Merci, что спросил, Хоакин.

— Жаль это слышать. — Парень сунул руки в карманы, качнувшись на пятках. — Если нужны какие наставления в тонких искусствах, ты знаешь, к кому обратиться.

Феба фыркнула, оглядев парня с ног до головы.

— Дамский угодник-среброносец, а?

— Я был чем-то вроде любимца в Авелине. По крайней мере, до Ислы…

Голос Хоакина тогда угас, тень нашла на него, когда он произнёс имя своей павшей любви. Мы знали, что Диор не рассказала ему всей правды о предательстве его дамы, того факта, что Исла видела своим Навеки Черносерда, а не его. Он явно всё ещё кровоточил от потери возлюбленной, и всё же тень над глазами Хоакина была изгнана приподнятой шляпой и ухмылкой повесы — фальшивая бравада имела больше пользы среди этой команды, чем горе.

— Что ж, джентльмен никогда не целует и не рассказывает. — Он ухмыльнулся ведьме плоти. — Но я знавал свою долю кобылок, мадемуазель а Дуннсар. Больше, чем ты, по меньшей мере.

— Вот как.

— Ну, бьюсь об заклад, ты не знавала ни одной.

Феба вскинула бровь, но бровь Хоакина поднялась ещё выше.

— О, правда?

Диор ухмыльнулась, поднявшись на ноги.

— А ты и впрямь шустрый, мсье Маренн.

— Так и мадам Дилпон сказала, когда впервые провела меня по своему будуару. Но в моё оправдание, я был юн. И что недобирал качеством, навёрстывал количеством.

Диор и Хоакин рассмеялись вместе, глаза сверкали. Феба покачала головой, но улыбка её тоже была искренней; как большинство на борту «Искательницы Рассвета», закатная плясунья была явно очарована по самые клыки молодым псарём из Авелина.

— Так выкладывай же, мадемуазель а Дуннсар, — потребовал он. — Нельзя оставлять нас в подвешенном состоянии.

— Я могу подвешивать тебя, сколько пожелаю. В отличие от некоторых, я не целую и не рассказываю.

— Так ты, стало быть, целовалась…

Хоакин встретил глаза Фебы, многозначительно поведя бровями. Ведьма плоти попыталась было ответить столь же озорным взглядом, но вместо этого разразилась смехом.

— Ты мелкий гребаный засранец.

— А ты уходишь от вопроса.

Феба глянула на Диор, пожав плечами.

— Эх. Пара пьяных обжиманий. Ничего серьёзного, типа.

Хоакин ахнул, ткнув пальцем в притворном возмущении.

— Иезавель!

— Иди в задницу, — бодро ответила Феба.

— Прискорбно мало шансов на это в этой компании, боюсь, — ухмыльнулся парень. — А вы, капитан? Случалось когда перекатиться не на ту сторону гамака в шторм?

Капитан вскинул корявую бровь.

— Что случается в море, остаётся в море, мальчик.

— Будем наде… Ай.

Хоакин потёр руку там, где Диор её ткнула.

— Не на ту сторону гамака, как же, — пробормотала она.

— С церковной точки зрения, ты пойми, — ухмыльнулся он, осенив себя колесом.

— Церковь. — Феба фыркнула. — Никогда не могла взять в толк это про вас, жителей низин. Мир таков, каков есть, а вы думаете, у вашего Всевышнего нет дел поважнее, чем печься о том, с кем вы кувыркаетесь. Нет такого осуждения на Лунном Троне, мальчик. Матерям и Отцу всё равно, кого мы любим. Лишь бы любили.

— Что ж, мы с Рейн можем перебраться туда, когда всё это закончится, и трахаться, как кролики, — сказала Диор. — А до тех пор все эти стоны, что слышите из моей каюты? Это не корпус корабля в шквал, это мои гребаные чресла грозят взорваться.

Хоакин поцокал зубами, качая головой.

— Девы.

Капитан кивнул.

— Девы.

— Девы.

Запустив руку в сюртук, Грааль Сан-Мишона выудила сигариллу из помятого портсигара, заглянув в его содержимое с сердечным вздохом.

— Только два курева осталось.

— Достанем тебе ещё в столице. Когда прибудем во славе.

Диор подняла взгляд, встретив взор Хоакина. И где мгновение назад он был весь улыбки и сальные шутки, теперь псарь смотрел на неё с огнём в глазах. Он постучал по одной из карт на столе капитана, челюсть стиснута.

— Весь этот город скоро будет петь твоё имя.

Диор поджала губы, чиркнув огнивом, и глянула на а Коннелла.

— Вы с Рейн — единственные на борту, кто бывал в Августине, капитан. Есть представление, чего ожидать?

— Зависит от нашего врага, Святая Дева.

Большой человек смёл прочие карты прочь от самой большой, открыв могучий город, рассечённый натрое великой рекой. Улицы его и укрепления были вычерчены в тонких деталях, имя его выведено смелой, текучей рукой — Августин, Сердце Империи. Диор заняла место подле капитана, сигарилла свисала с губы, пока а Коннелл начал говорить.

— Столица довольно далеко вверх по реке, там, где Фер встречается с Бени. — Он постучал по южной трети города на южных берегах — огромной обнесённой стеной решётке кожевен и складов, силосов и кузниц. — Рив-Сюд — её промышленное сердце, питаемое портом, достаточно большим, чтобы обслужить всю державу. Стены крепкие, пушек много. — Капитан указал на северный берег; запутанный клубок доходных домов, таверн и особняков. — Рив-Нор — дом столичного простонародья. Стены здесь ещё крепче, но брюхо мягче, и порт её не так могуч. Но её прикрывают пушки Рив-Кёр.

Тут а Коннелл прижал один мозолистый палец к великому острову посреди реки: ядру столицы, вокруг которого вращалось всё прочее. То был обнесённый стеной анклав величавых зданий и соборов, и в сердце его высилась твердыня столь огромная, что превосходила всякое вероятие.

— Château Impérial⁴⁵. Это величайшая крепость во всей державе, нет ей равных. Когда Бени замёрзшая, она чуть уязвимее, но, когда воды текут, до неё можно добраться лишь по одному из этих. — А Коннелл указал на ряд великих мостов, семь числом, связывавших сердце столицы с её южным и северным берегами. — Лето будет на исходе к тому времени, как мы прибудем. Коли они продержались доныне, Августин должен быть в безопасности всю осень. Ни один вампир не пересечёт текучую пресную воду, кроме как по мостам или в гробах. А так далеко вверх по реке воды свежее девицы в брачную ночь.

— Оссийской девицы по меньшей мере, — пробормотал Хоакин.

Диор закатила глаза.

— Ты теперь просто сыплешь мне соль на рану, мсье Маренн.

— Это, впрочем, поднимает вопрос, — сказал капитан. — Твоя Селин и эта… Матерь Марин… от них не будет проку, коли нас вынудят драться на реке.

— Ты предполагаешь, что от них вообще будет прок, — нахмурилась Феба. — Я доверяю Селин ровно настолько, насколько могу её выплюнуть. А малявку я и не видела за всё это плавание.

— Позволь мне беспокоиться об Эсана, Феба. — Диор хмурилась на карту, затягиваясь дымом. — Мы не станем драться на реке, коли сможем избежать.

— Может, у нас не будет выбора, — сказал Хоакин.

— Да. И это не единственная наша забота. — Капитан отодвинул карту столицы, вытащив другую. Она показывала полосу зубчатого берега, длинную синюю линию, змеившуюся вглубь суши, Августин помечен затейливой звездой. Пальцы его проследили путь реки обратно к морю. — Устье Бени стерегут две бастилии, почти столь же величавые, как Château Impérial. И нам придётся пройти под ними, коли мы хотим достичь столицы.

— Рейн рассказывала мне о них, — кивнула Диор. — Тиски Филиппа.

— Да. По сотне пушек на каждой. Природный пролёт камня мостит два утёса, а цепь тянется через всю ширь реки под водой, выкованная из чистой элидэнской стали. Это первая линия обороны Августина от морского нападения. Коли Тиски целы, нам придётся вести переговоры с флотом Александра. Но коли император потерял контроль над рекой, коли Вечный Король взял одну или обе…

— Тогда мы деремся, — прорычала Феба. — Зуб и коготь. Парус и сталь. Твои люди сильны, как медведи, девочка. И пляшут славно. Для своры лилейно-белых низинных мразей, типа.

Хоакин послал плясунье воздушный поцелуй. Диор глядела на карты, глаза затуманены. В мягкой тишине Феба сжала её здоровую руку.

— Мы стоим с тобой, Цветочек. До конца.

— А это лишь начало, — поклялся Хоакин.

Она оглядела тогда каюту, голубые глаза сияли.

— Я рада, что вы все здесь. Правда, я так счастлива, что вы со мной. — Диор склонила тогда голову, дым плыл с её губ. — Жаль только, что Габа тоже нет…

— Я тоже по нему скучаю, любовь моя, — мягко сказала Феба. — Больше, чем призналась бы, будь он здесь, чтобы попрекнуть меня этим. Потому что попрекнул бы. Габриэль де Леон любит тебя, Диор. И ты увидишь его снова. Но он велел бы тебе обратить ум к делу сейчас. Мы всё ещё далеко от трона императора.

Диор глядела на карту, те слова, выведенные под ней: СЕРДЦЕ ИМПЕРИИ. И, затянувшись сигариллой, она выдохнула свои слова, точно пламя.

— Я буду готова.

Мы ждали в трюме, как всегда. Грааль протиснулась сквозь ящики и, без особых церемоний, кроме кивка, мы принялись тренироваться заново. Она пылала верой своих товарищей, и, будь сердце мерилом её успеха, Диор уже была бы мастером-сангвимантом.

Но после четырёх плотных часов брани, пота и шипящей досады она рухнула на палубу, совершенно сражённая. Клинок свой она могла складывать теперь почти безупречно. Но владеть им действенно всё ещё казалось совершенно ей не по силам.

— Я не могу, — выплюнула она, глядя на красный потёк на полу. — Это слишком.

— Ты должна сосредоточиться, chérie. Утиши свой разум. Стань клинком.

— Я стараюсь, мать твою… — Отдирая бледную прядь с губ, она поднялась и принялась расхаживать. — Но у меня теперь вся эта дрянь на уме. Рейн, мои люди, Восс. Мы понятия не имеем о той жопотрахии, что ждёт нас впереди, Марин всё ещё не нашла Габа, и каждый раз, как я сижу смирно, мне будто хочется выползти из собственной шкуры.

— У тебя многое на уме. Тяжела голова…

— …А корона ещё даже не моя. — Она фыркнула, опустившись на корточки. — Ещё? Скорее, никогда. Ты видела размеры Августина? Можешь вообразить, какое войско нужно, чтобы ему угрожать? Мать вашу, мы, верно, безумны, что пытаемся это.

Я кивнула. И со вздохом сбросила робу с плеч.

— Нет, погоди… зачем ты её снимаешь?

— Мы закончили тренироваться на сегодня, Диор.

— Мы не закончили. Мы в днях от Тисков, я должна овладеть…

— Это не безделицы, чему мы учим. Сангвимантия опасна. Особенно когда это твоя кровь под властью. Превыше всех прочих орудий, потребных, чтобы овладеть ею, тебе нужна ясная голова.

— Ясная голова, — фыркнула она, глаза вспыхнули теперь. — Славная шутка от тебя. Марин провела больше времени в это плавание, болтая сама с собой, чем кто-либо ещё на борту, а у тебя чёрт знает сколько кровопийц скачет в твоей башке. Вы обе треснутее, чем уроненный ночной горшок, вдвое полнее дерьма, и ты говоришь мне о…

Грааль тогда запнулась, мимолётный проблеск жестокости в её глазах угас. Она перевела дух, рука к сердцу, щека порозовела от стыда.

— …Сладчайшая Дева-Мать, прости меня, Селин. Я не это имела в виду.

Мы глянули на иллюминатор, ту тень, таившуюся в отражении, прижимавшую холодные руки к стеклу. И мы пожали плечами.

— Правда — острейший нож.

— Не знаю, зачем я это сказала. — Она вскипела, поднявшись, выудила свою последнюю сигариллу из помятого портсигара. — Не знаю, что, чёрт возьми, со мной в последнее время.

Мы склонили голову, наблюдая, как она расхаживает.

— Всю твою жизнь все, кому ты доверяла, либо предавали тебя, либо были у тебя отняты. И потому ты научилась не доверять никому. Полагаться лишь на себя. Но это не Лашааме. Ты окружена теми, кто любит тебя, Диор. И потому, коли ты не можешь сделать всё, делай всё, что можешь, и доверься, что мы, стоящие с тобой, сделаем остальное.

Грааль замедлила своё хождение, прислонившись к столбу, и вытащила огниво.

— Та ещё мы парочка, не правда ли?

— Это как?

— Просто… мы обе очень навострились быть одинокими за эти годы, полагаю.

— Но мы не одиноки. Больше нет. — Мы улыбнулись, постучав по нашему лбу. — Никогда.

Грааль глубоко затянулась сигариллой, опустившись на корточки спиной к столбу. И, выдохнув лёгкое серости, она сказала:

— Так выкладывай, сука.

— Прошу про…

Девять жизней. Две осталось.

— О нет, — фыркнула я. — Ты должна зарабатывать ту повесть своими тренировками.

— Ну, это ты отказываешься меня тренировать, а нам надо чем-то скоротать время. Я слишком взвинчена, чтобы спать, а в моей постели больше нечем заняться, так что…

— Так что.

— Так что расскажи, как ты узнала о том, что никогда не бываешь одинока.

Мы снова глянули на иллюминатор, тень разбухала за ним. Мы чувствовали, как он вскипает под нашей кожей, точно чайник, подходящий к кипению, и мы гадали, что может случиться, когда он наконец запоёт. Но за Вулфриком мы чувствовали теперь и прочих, галдящих в той тишине; Октавия, и Дмитрий, и Александра, и Анастасия, и Виктор, и Анна, и Алина. И под ними всеми — самая маленькая, самая тихая, самая твёрдая.

Первая.

Мы склонили голову.

Закрыли глаза и вздохнули.

— Её звали Викторина.