Михаил был удивлён, что тёмные до сих пор пытаются осуществить задуманное. Нужно принимать меры по охране Евы. Он подошёл к окну и вгляделся в сгущающиеся сумерки: там, где тени ложились слишком ровно и не дрожали от ветра, порой проступали чужие очертания — словно нижний мир подталкивал свои границы к поверхности. Тёмные не умели долго держаться в этом слое реальности, но умели находить щели: через страх, через старые клятвы, через согрешения. Ева служила мостом к новому миру, лучшей версией себя. Он прошёл по периметру квартиры, касаясь пальцами дверных косяков: на каждом уже были выведены знаки-заслоны, но он добавил поверх свежие штрихи углём, шепча короткие формулы удержания, те едва заметно мерцали тусклым пепельным светом. В прихожей он задержался у зеркала. В глубине стекла на миг качнулась чужая темнота — не лицо, а провал с едва заметной рябью, будто кто-то провёл по воде веткой. Михаил резко опустил взгляд и прикрыл зеркало платком с вышитыми по кромке символами, зеркало тоже могло служить порталом в тёмный мир. Нужно исключить и этот вариант. Когда в замке повернулся ключ, Михаил уже стоял у двери с готовым планом в голове и с холодной решимостью в груди. Он знал: пока он рядом, нижний мир не получит её. Но чтобы выиграть время, до рождения ребенка, им придётся уйти туда, где границы между мирами являются надежной крепостью, туда, где они её на найдут.

Ключ в замке повернулся до конца, щёлкнул язычок, и дверь приоткрылась. На пороге стояли Ева и Эсмиральда, они выходили в аптеку. Без сопровождения Еву отпускать было нельзя. В Эсмиральде, Михаил был уверен, она та, с кем можно и войну пройти.

— Нам нужно уехать, — сказал он ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — До рождения ребёнка, может быть и дольше. Есть место, где границы держат форму. Там ты будешь в безопасности.

Ева покачала головой, не зло, а с той тихой решимостью, которая пугала его куда больше истерики.

— Нет. — Ева поняла, что Михаил опять хочет ее запрятать, но она была не готова провести столько времени в одиночестве. Должен быть другой вариант.

— Это единственный способ уберечь тебя и ребенка. Я не могу быть с тобой 24/7.

— Я останусь здесь.

— Это безумие, — выдохнул он, и тут же пожалел о резкости. — Прости. Но ты не знаешь, что значит — смотреть в нижний мир и дать ему войти в тебя. Павел и тот, почувствовал не все прелести, а только часть. Иначе — он был бы пациентом психушки. Ты просто не представляешь, что они могут сделать с тобой. Ты беременна, Ева. Ты не можешь рисковать…

Она не отступила. Вместо этого она подняла руку и коснулась его щеки — тёплой, настоящей, такой живой.

— Я не ищу геройства, Миша. Я ищу способ, чтобы мы оба остались целы. Чтобы нам не пришлось расходиться по разные стороны. Я чувствую, как они давят... Они ищут щель в моём страхе, и в твоей усталости. Но если ты научишь меня сопротивлению, пару приёмов, как их держать их на расстоянии, нам не надо будет никуда уезжать.

За окном что-то шевельнулось. Тени, которые и так лежали слишком ровно, вдруг сложились в очертания, напоминающие вытянутые силуэты — будто кто-то прижался к стеклу с той стороны, проверяя, нет ли зазора. Михаил инстинктивно шагнул вперёд, закрывая Еву собой, но она мягко, но настойчиво отодвинула его.

— Не прячь меня, — сказала она твёрдо. — Я устала прятаться. Пока мы спорим, они ищут лазейку. Если хочешь помочь — не увози меня. Помоги мне научиться защищать себя самостоятельно. В прихожей повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов да едва слышным шорохом за окном. Михаил закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Хорошо, давай попробуем, но если не получится, то сейчас же собираешь вещи.

Ева кивнула, она не ожидала, что Михаил может согласиться на её авантюру. Но эта мысль с самозащитой прочно засела в голове.

— Подойди ко мне. — Михаил встал за спиной Евы, и дотронулся до её рук. Ощущения... Сквозь его ладони в её руки перетекает что-то живое — не тепло и не холод, а сама вибрация мира на той тонкой грани, где реальность ещё может согнуться, но пока держится. Покалывания становились острее, будто кожа вспоминала, как быть проводником для того, что обычно обходит людей стороной. Но он не убрал. Потому что видел: это не разрушение. Это пробуждение. Когда Ева открыла глаза и её ладони вспыхнули тем самым серебряным светом — ровным, без слепящих бликов, будто кто-то зажёг внутри неё тихий маяк, — у Михаила на секунду остановилось дыхание. Он видел много защитных огней: рыжие, как угли, синие, как пламя спирта, тускло-серые, как пепел. Но такой — чистый, звенящий, как родниковая вода в морозный день, — он видел впервые.

«Божественный свет», — пронеслось в голове у Евы, и Михаил услышал это не как слова, а как отзвук её мысли — словно волна, коснувшаяся берега и вернувшаяся эхом.

— Не бойся этого света, — сказал Михаил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от непривычной энергии. — Он не сжигает. Он очерчивает границы. Смотри, как он ложится по краям.

Ева медленно повернула ладони, будто изучая их, как изучают новую часть себя. Свет не вырывался струями, не метался. Он стелился тонкой плёнкой, как мыльный пузырь, который не лопается, потому что его держат бережно. И от этого света тени в углах комнаты будто съёжились, потеряли плотность. Даже прикрытое платком зеркало перестало едва заметно пульсировать тёмной рябью — словно там, по ту сторону стекла, кто-то отступил на шаг, наткнувшись на невидимую стену. За окном тоже что-то изменилось. Тот ровный, неживой контур теней, который так пугал своей неподвижностью, вдруг дрогнул, пошёл рябью, как асфальт в жару. Михаил почувствовал «Это ненадолго. Она устанет. Она не выдержит. Отпустит руки…». Но Ева не отдёрнула рук. Вместо этого она сделала глубокий вдох, будто втягивала в себя не воздух, а сам этот серебряный свет. В этот момент в комнате с чашкой чая, появилась Эсмиральда. Она замерла, на её лице, проступило то редкое выражение, которое Михаил видел всего пару раз, — не испуг, а почти благоговейная настороженность.

— Так вот как это выглядит, — прошептала она, будто говорила сама с собой, и тут же взяла себя в руки, снова став той самой Эсмиральдой, которая знает цену каждому вдоху. — Подождите... Не разрывайте контакт. Дайте мне время достать телефон. Это будет бомба!

Ева и Михаил громко, в один голос крикнули: «Нет, не надо снимать!» — и звук их голосов ударил по комнате, как резкий хлопок двери, за которой наконец-то отсекается сквозняк. Эсмиральда замерла с телефоном в руке. Экран всё ещё светился — на нём застыл кадр: серебристый контур вокруг Евы, тонкая плёнка света. Эсмиральда, медленно опустила руку с телефоном, будто держала что-то обжигающее, и экран погас.

— Простите, я на автомате — фиксируй, иначе никто не поверит. А когда видишь такое своими глазами, рука сама тянется. — Эсмиральда виновато зарделась.

Михаил опустил руки и отошёл.

— Вспомни свои самые приятные эмоции, с кем или с чем они связаны... Держи их... Представь, они находятся у тебя в руках, светлые, теплые воспоминания, любовь, дружба, прощение, смирение. Не пытайся построить стену. Просто возьми в руки то, что твоё. То, что никто не может у тебя отнять.

Михаил опустил руки и отошёл. — не резко, не в сторону, будто боялся, что любое лишнее движение сейчас порвёт ту тонкую нить, которая только-только связала их с Евой через этот свет.

Перед её внутренним взором сами собой всплыли картинки — не яркие, не вычурные, самые обычные, от которых почему-то становилось тепло. Вот она маленькая, сидит на подоконнике в бабушкиной квартире, за окном идёт дождь, а в комнате пахнет корицей и яблоками, которые бабушка печёт в духовке. Вот она с подругой в студенческие годы, они смеются так, что слёзы текут по щекам, и им всё равно, кто на них смотрит. Вот тот вечер, когда она впервые взяла на руки котёнка, которого подобрала на улице, — и он дрожал, а она шептала ему: «Всё хорошо, ты дома». Она словно собрала эти воспоминания в ладони — как собирают в горсть тёплые камешки, нагретые солнцем. И когда она представила, что держит их, серебряный свет мягко заструился по её рукам. Он стал похож на тёплый плед, который просто ложится на плечи, защищая, но не сковывая. Михаил видел, как меняется её лицо. Напряжение сходило с него, как сходит пар с остывающего чайника. Он не вмешивался. Он просто стоял рядом и тихо, ровно говорил... Простые, земные слова, которые помогали ей не потерять связь с реальностью:

— Ты помнишь запах корицы? Ты чувствуешь, как котёнок дрожит в руках? Это твоё. Никто не может забрать у тебя то, как ты тогда себя чувствовала. Это и есть твоя защита. Не магия. Не сила. А то, что делает тебя тобой.

Ева кивнула. Её губы чуть дрогнули в улыбке — той самой, тихой, домашней, от которой даже в самой тёмной комнате будто становится светлее.

— Как ты себя ощущаешь?

— Необычно. Но это прекрасно.

— Сейчас попрактикуешься. Я открою зеркало и призову какую-то незначительную сущность, пока она идет по коридору, ты направишь на неё руки и попробуешь прогнать. Только помни... Из зеркала её выпускать нельзя. Всё поняла?

Ева мотнула головой. Она глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь. Ладони сразу стали горячими и чуть влажными, но она всё равно вытянула руки вперёд — пальцы сами чуть согнулись, будто нащупывали невидимую преграду. Михаил откинул ткань и прошептал...

— Господом Богом заклинаю тебя, покажись. Открой свою сущность. Именем Света, именем Жизни, именем того, что держит границы миров.

Зеркало дрогнуло по краям, словно поверхность тёмной воды, которую потревожили камешком. Из глубины, по длинному коридору за стеклом, неспешно потянулась тень. Она, то расплывалась, то снова обретала смутные очертания — будто кто-то накинул на фигуру рваную ткань и теперь медленно шёл, волоча её по полу. В ответ из зеркала донёсся тихий, многослойный шёпот — словно сразу несколько людей пытались заговорить одним ртом. Слова не складывались в понятные фразы, но смысл пробивался сквозь эту кашу звуков: "Вы меня звали... Я пришёл".

Михаил настороженно всматривался в отражение.

— Ева, ты готова?

Ева выставила руки и свет из ладоней, вырвался неожиданно не мягким сиянием, как она себе представляла, а резкими, дрожащими всполохами, будто кто-то быстро щёлкал выключателем. Комната, то заливалась желтоватым светом, то снова проваливалась в полумрак, и от этих скачков тени на стенах дёргались, словно живые. Тень в зеркале замедлилась. Она будто прислушивалась к этому свету, склоняла голову то в одну, то в другую сторону. Шёпот стал тише, распался на отдельные, царапающие звуки — словно кто-то водил ногтями по стеклу с той стороны.

— Держи его, — негромко, но жёстко сказал Михаил, не сводя глаз с отражения.

Эсмиральда, стоявшая в проёме двери, неожиданно вышла со словами.

— Я за попкорном.

«Вы меня звали… Я пришёл…» — снова прошелестело из глубины, и на этот раз голос прозвучал ближе, отчётливее. В нём не было угрозы — только холодная, безразличная уверенность. Ева представила, что её свет — это стена, плотная и высокая, без единой щели. И что за этой стеной — её комната, её дом, её жизнь. А там, за зеркалом, — чужое, холодное, ненужное. Отражение на поверхности зеркала стало ярче и чётче. Вместо расплывчатого силуэта проступила высокая фигура. Она выпрямилась — так резко, что по зеркальной глади прошла волна, будто от брошенного камня. Это был темный ангел. Крыльев не было видно, но по тому, как тянуло холодом от его спины, казалось, что там всё ещё колышутся огромные, тёмные перья, только теперь они обугленные, поломанные, с рваными краями. Лицо… Его нельзя было назвать ни красивым, ни уродливым. Оно было слишком правильным, слишком отстранённым — как маска, вырезанная из холодного камня. Глаза же были живыми, и от этого становилось страшнее всего: в них плескалась древняя усталость и такая глубокая, бездонная печаль, что у Евы защемило сердце, а рука невольно дрогнула. Михаил резко вскинул голову, будто только сейчас понял, насколько всё вышло из-под контроля. Это не простая сущность, с которой Ева могла бы справиться самостоятельно, это был он...

Падший не смотрел на Михаила. Он смотрел только на Еву.

— Ты думала, прогонишь какую-то мелкую сошку, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, лишь констатация факта. — Но границы тонки. Ты потянула за ниточку — и распутала узел.

Он сделал шаг вперёд. Стекло под его ладонью не треснуло. Оно стало жидким, как ртуть, и его рука прошла сквозь него — не разрывая поверхность, а словно растворяя её на секунду. Кончики его пальцев коснулись воздуха по эту сторону зеркала. От этого места по комнате пополз иней: на оконных стёклах мгновенно проступили морозные узоры, лампочка мигнула и зажужжала, а свет из ладоней Евы задрожал, пошёл рябью. Ева направила на него руки. А потом случилось то, от чего у Евы внутри всё оборвалось: падший перехватил её свет и скатал из него чёрный, тяжёлый колобок — словно взял чистое, тёплое и разом выдавил из него всю жизнь, оставив только вязкую, густую тьму.

— Асбил! — Михаил узнал его.

Ева не знала, что значит это имя, но по тому, как дрогнул воздух, как будто кто-то резко опустил температуру на десяток градусов, она поняла: Михаил назвал не просто имя — он был с ним знаком. Падший чуть приподнял брови — единственный человеческий жест во всей его пугающей неподвижности. Тут из дверного проёма снова донеслось то самое, до абсурда бытовое:

— Я думаю вам стоит передохнуть, свои тренировки продолжите завтра, так что я подумала, может, лучше чай… Ой.

Эсмиральда замерла на пороге. Она переводила взгляд с зеркала на Михаила, с Михаила на Еву — и наконец, увидела чёрный сгусток на ладони существа, которое не должно было существовать. Её глаза расширились, а рука, сжимавшая край халата, побелела на костяшках. Асбил медленно повернул голову к ней. Всего на несколько секунд... С головы до ног он исследовал каждый сантиметр тела Эсмиральды, раздевая её своим похотливым взглядом.

— Ева, тебе не справиться с ним. — Михаил опустил её руки.

— Подожди Михаил, вы сами меня позвали... — Асбил отвлекся от увлекательной процедуры.

— Тебе тут не место.

— Я хочу поговорить — Он в знак примерения, поднял правую руку вверх.

— Стой на границе, если ты попытаешься пересечь черту, клянусь, я превращу тебя в пепел.

Асбил не стал рисковать, Михаила лучше не злить. Чёрный сгусток тьмы на его ладони исчез. Он поднял обе руки ладонями вперёд — не угрожая, а показывая, что не делает шага, и не собирается вступать в схватку.

В комнате повисла тишина. Эсмиральда тихо выдохнула, будто только сейчас вспомнила, что человеку для жизни нужен воздух. Ева опустила руки и уставилась на Михаила. "Какое решение он примет. Кто этот странный черный ангел?". Михаил напрягся, готовый в любой момент стереть из памяти непрошенного гостья, но Ева покачала головой:

— Подожди. Давай его выслушаем.

Она сделала крошечный шаг вперёд — к зеркалу, к той самой грани, где стекло перестало быть просто стеклом и стало окном в нижний мир. Угольные штрихи на косяках едва заметно вспыхнули пепельно-серым, будто предупреждая: «Осторожно. Здесь тонкая грань». Но Ева не отступила. Она подняла голову, расправила плечи и спросила чётко, без дрожи в голосе:

— Что ты хочешь?

Он был тёмным, текучим, похожим на сгусток ночи, в котором то и дело вспыхивали тусклые искры, будто угольки в остывающем костре. Голос его не звучал словами — он складывался из эха чужих фраз, из обрывков шёпота, и страха.

— У меня есть предложение.

Эсмиральда, до этого стоявшая неподвижно, вдруг резко втянула воздух и сказала сквозь зубы:

— Какие могут быть предложения у того, кому нельзя верить?

Тёмный силуэт в зеркале чуть дрогнул, будто усмехнулся.

— Разве нельзя верить тому, кто говорит правду? Я предлагаю сделку. Я предлагаю выбор.

Михаил, наконец разжал кулаки, но напряжение не ушло — оно просто перетекло в другую форму, стало холодным и собранным. Он сделал полшага вперёд, но не перекрыл Еву собой. Вместо этого он встал рядом с ней — плечом к плечу.

— Выбор из чего? — спросил он, и его голос прозвучал так, будто каждое слово он обкатывал на языке, проверяя, не горчит ли оно. — Из двух зол?

— Мы оставим Еву и вашего ребенка в покое, если ты поговоришь со своим Богом и замолвишь за нас словечко. У нас должно быть больше прав. Я хочу, чтобы вы перестали сопротивляться. Чтобы вы приняли, что мир шире, чем вам кажется. Что нижний мир — не враг. Он — часть целого. И если вы позволите ему войти, он не разрушит вас. Он даст вам силу, чтобы защитить то, что вам дорого.

Эсмиральда тихо, сквозь зубы, выругалась на том самом языке, которого Михаил не знал, но смысл понял безошибочно.

— Хорошо поёт.

Тёмный силуэт не стал спорить. Он просто ждал, будто знал, что самое тяжёлое решение всегда принимается в тишине.

— Просто поговори с ним. Он тебя послушает. Я не прошу большего. Этот ребёнок — он мессия. Новая религия прекратит распри и воины, люди будут жить в гармонии с собой с природой. А что станется с нами? Тухнуть в царстве забвения и небытия? Нижний мир не исчезнет оттого, что наверху воцарится гармония. Мы останемся здесь. Среди сырости, холода и вечной тени. И будем смотреть, как свет становится всё ярче, а наша тьма — всё гуще.

— Какое ему дело до нижнего мира. Вы его предали.

— А разве мы все не дети Божьи? Только одни знают это и верят в это, а другие остаются как бы «сиротами». Дети же бывают разные. Кто-то послушный самаритянин, а кто-то шкодливый чертенок.

— Вы знаете правила и всё равно пытаетесь нарушить баланс. Ваш дом не здесь, ваш дом в аду! Вы сами сделали этот выбор. Вы отвернулись от отца своего. А сейчас просите больше власти? Вот это наглость!

Асбил даже не шелохнулся. Лишь тень, обтекавшая его фигуру, на миг вздыбилась, будто встревоженная ветром, и снова улеглась.

— Не будет между нами договора, Асбил. Ни скреплённой кровью клятвы, ни тайного уговора, ни даже молчаливого согласия. Ты сделал свой выбор у Престола, и я не стану ни судить тебя вновь, ни торговаться с тобой.

Падший ангел горько усмехается, и от этой усмешки воздух будто становится холоднее:

— А разве ты когда-нибудь судил? Ты лишь исполнял приказ. «Встань на стражу», «обнажи меч», «прегради путь». И теперь говоришь о выборе, будто он вообще был.

— Разговор окончен. — Михаил поднял руки и свет, дремавший до этого у него в руках, полился нескончаемым потоком.

— Печать моей воли стояла на вас, стоит и пребудет нерушимой, как законы первотворения!

Асбил засмеялся.

— Знаешь, что самое смешное? Ты ведь искренне веришь, что стоишь на страже чего-то великого. А на деле ты у Него на побегушках, верный слуга. Самый послушный. Ты бегаешь по поручениям, стоишь там, где велели, преграждаешь путь тем, на кого показали пальцем. И гордишься этим, да? Ты же страж! Ты же опора мироздания! А спроси себя — ради чего?

Михаил молчал. Но нить света между ними дрогнула — совсем чуть-чуть, как струна, в которую неосторожно ткнули пальцем. Она стала ярче, резче, её край будто истончился до бритвенной остроты.

Асбил заметил это. И усмехнулся — широко, почти радостно, будто наконец-то получил то, ради чего пришёл.

— Вот видишь? Ты даже сейчас не можешь просто выслушать. Ты сразу хватаешься за свою верёвочку из света, будто она тебя оправдывает. А в аду, знаешь ли, не так. Там никто не притворяется, что служит высшей цели. Там все знают, за что стоят. Там каждый может сказать, что думает. Там есть право голоса, Михаил. Настоящее. Даже если голос этот хриплый, злой и пропитан пеплом. А у тебя? У что у тебя? Только "есть, так точно, ни как нет".

— Ты пришёл сюда не за разговором. Ты пришёл ткнуть меня носом в грязь, чтобы самому почувствовать себя выше. Чтобы сказать: «Смотри, я хотя бы спорю, а ты просто исполняешь». Но ты лжёшь даже себе, Асбил. В аду нет права голоса. Там есть только эхо той гордыни, с которой вы когда-то шагнули за черту. Там каждый кричит о своей свободе — и каждый тонет в собственном крике, потому что никто никого не слышит.

— И да. Я служу. Я принимаю приказы, потому что за ними стоит порядок, который удерживает этот мир от распада. Если для тебя это звучит жалко — твоё право. Но не путай мою верность с ничтожностью. И не смей обесценивать долг только потому, что сам от него отказался.

Асбил замер. На миг в его глазах мелькнуло что-то другое — не насмешка, не ярость, а будто короткая, болезненная вспышка того, кем он был раньше. Но он тут же спрятал это за привычной ухмылкой. Асбил рассмеялся. Смех был сухим, трескучим, как ломающиеся ветки.

— Ты даже не понимаешь, насколько ты пуст, Михаил. Но это и хорошо. Пустым легче быть послушным.

Он резко взмахнул рукой, и чёрные крылья подняли своего хозяина на метр над землёй.

— Что ж, страж. Продолжай стоять. Продолжай служить. А я пойду туда, где хотя бы можно ругаться вслух и не притворяться, что всё это имеет какой-то высший смысл.

На том месте, где он стоял, остался только холодный сквозняк и едва заметный запах гари — как от сгоревшей свечи.

Михаил опустил руки. Ладони горели, будто он сжимал в них раскалённые угли.

— Я так понимаю на сегодня тренировка закончена? Тогда пошлите пить чай. — Эсмеральда махнула рукой в сторону кухни.

— Зачем он приходил? — Ева всё ещё стояла и всматривалась в отражение зеркало.

— В очередной раз ткнуть меня носом. — Михаил накинул на зеркало ткань. И взял Еву за руку. — Это обычное дело. Такие как Абсил, пытаются переманить нас на темную сторону и иногда, совсем редко, у них это получается.

— Значит они не оставят нас в покое?

— Нет, но у тебя не плохо получилось с защитой. Завтра попробуем вновь. Я решил, что пока меня не будет, за вами будет приглядывать мой друг. Ты не против если я приглашу его на чай...

Михаил закрыл глаза и мысленно позвал своего лучшего друга. В дверь постучали. По шагам, Ева поняла, что Эсмеральда пошла открывать.

— Добрый день, сантехника вызывали?

Эсмеральда, уже распахнувшая дверь, застыла на секунду, а потом окинула гостя взглядом с головы до ног: Молодой человек, лет двадцать пяти — тридцати, с кудрявыми светлыми волосами, улыбался во все свои тридцать два зуба. В руках у него было ведро. Эсмеральда так и замерла с рукой на дверной ручке, переводя взгляд с его широкой, будто нарочно чересчур жизнерадостной улыбки на пустой коридор за его спиной — словно надеялась там разглядеть ящик с разводными ключами.

— Мы не вызывали! — Наконец выдавила она.

— Разве? — Парень шагнул через порог, не дожидаясь приглашения, и тут же стряхнул с плеч капли дождя — хотя дождя за окном не было ни капли. — Я рассудил: если тут опять Асбил мелькал, всем наверняка хочется чего-то предельно земного. Ну, знаете, чтобы сбить градус трагизма. Я вот торт принёс.

Михаил, который уже подошёл ближе, шумно выдохнул и вдруг рассмеялся.

— Константин, — сказал он, качая головой, и хлопнул парня по плечу так, что тот даже чуть качнулся. — Ты как всегда вовремя со своей абсурдностью.

Константин подмигнул:

— Для этого и существую. Ну и ещё я устраняю засоры и чищу унитазы, но это уже детали.

Ева всё ещё стояла чуть в стороне, пальцы непроизвольно сжимали край свитера. Она его узнала, это был "Мойдодыр", который и без того следил за каждым ее шагом. Эсмеральде он явно приглянулся, она с интересом разглядывала нового гостя. И тут же подхватила тон, будто всю жизнь только и делала, что встречала посреди апокалипсиса парней с тортами:

— Если ты сейчас скажешь, что торт — это замаскированный вантуз, я всё равно его съем. Прошёл час с тех пор, как мы тут балансируем между вечностью и крахом мироздания, мне нужна глюкоза.

— Обижаешь. Это всего лишь — «Наполеон».

От него ванилью и чуть-чуть — мокрой листвой, как после внезапного ливня в сухую погоду.

— Это же… «Мойдодыр», — прошептала Ева в ухо Михаилу.

Константин услышал... вскинул брови, потом рассмеялся — легко, без издевки.

— Да, это я. Слежу, чтобы везде было чисто, знаете ли. Баньку вам не затопить?

— Не обращайте внимания девочки, он всегда такой. — Сказал Михаил, глядя на Константина, но обращаясь к Еве. — Когда всё становится слишком серьёзным, он делает вид, что пришёл прочистить канализацию.

Эсмеральда уже резала торт, ловко орудуя ножом. Константин поставил кружку, сделал очень серьёзное лицо — такое, будто сейчас произнесёт пророчество о конце времён, — и начал:

— Хотите расскажу анекдот?.. Жили-были четверо друзей. Ну, то есть не совсем жили, а скорее балансировали на грани апокалипсиса, но это детали... И вот однажды к ним приходит Тьма. Настоящая, густая, с пафосом, с раскатами грома, в чёрном плаще до пола. И говорит: "Я пришла поглотить ваш мир. Расступитесь!»

Михаил тут же вставил, не дожидаясь развязки:

— И мы такие: «Минутку, у нас чай стынет».

Константин кивнул, будто это и было частью анекдота: — Точно! А Тьма такая: "Вы не понимаете! Я — воплощение хаоса! Я стираю границы реальности!".

Эсмеральда берёт чайник и спокойно так говорит: "Границы — это хорошо. Сахар положить?"

Ева хихикнула, представляя эту картину, а Константин продолжил, размахивая чайной ложкой как дирижёрской палочкой:

— Тьма растерялась. Она репетировала речь про "вечную ночь" и "крики заблудших душ", а тут — чай с сахаром. Она попробовала возразить: "Но я же зловещая!".

А Ева ей: "Да, очень зловещая. Но у нас торт только что из коробки, он быстро черствеет. Может, сначала кусочек?"

— И Тьма сдалась, — подхватила Эсмеральда, изображая величественный жест. — Съела кусок, потом второй, потом говорит... "Знаете, я, пожалуй, приду к вам как-нибудь еще. Когда у вас будет что-нибудь повкуснее". И растворилась в воздухе, оставив после себя только лёгкий запах ванили.

Все рассмеялись, а Михаил покачал головой:

— Это самый жизнеутверждающий апокалипсис, который я слышал.

— А если враг не хочет чай? — спросила Ева, все ещё улыбаясь.

— Тогда ему достанется ведром, — сказала Эсмеральда с таким серьёзным видом, что все снова прыснули со смеху.

— Именно, — кивнул Константин. — Ведро сбивает с толку даже самых решительных носителей вечной тьмы.