— Кто это? Вы знакомы?

Как только мы с Кирой оказываемся вместе, она начинает задавать вопросы. Два часа я избегала новых встреч с Давидом и его помощницей. И теперь. Когда банкет закончился, попалась под вопросы подруги.

Меня все еще бьет дрожь после встречи с Громовым. Ноги ватные, а в ушах звон. Прошло два года, но забыть его я не смогла. И эта неожиданная встреча выбила меня из колеи.

Когда он подошел ко мне в холле, я хотела броситься к нему и крепко обнять. Но в то же время я хотела расцарапать его красивое лицо. Боже, можно ли так любить человека, но при этом ненавидеть, что не можешь нормально дышать?

Я делаю все на автомате, пока Кира ходит за мной.

— Просто знакомый, — отвечаю коротко, и спешу отнести грязные посуды в кухню.

Ноги гудят, спина побаливает, а в мыслях только он.

Почему он здесь? Что он делает? А надолго он? Встретимся ли мы еще когда-нибудь?

Но самое главное: стоит ли мне рассказать ему о Максиме?

— Это не был похож только на «простого знакомого», — не отстает Кира. — Он смотрел на тебя так, словно хотел тебя убить, но при этом…

— Если ты будешь разговаривать, мы сегодня точно не закончим.

Я резко остановилась и развернулась к ней.

— Потом не проси мне помочь тебя с твоими столиками.

Кира захлопнула рот, и одарила меня нахмуренным взглядом.

— Не думай, что так быстро избавилась от меня, — сказала она, когда я отошла от неё.

Спустя еще два часа я вышла из ресторана, накинула на плечи лёгкую куртку, шагнула в холодную, пронизывающую ночь Питера. Воздух пах сыростью, асфальт ещё не успел высох после вечернего дождя.

До дома пешком идти сорок минут. Поэтому я натянула капюшон куртки, и ускорила шаг, собираясь спустить в метро.

И вдруг машина рядом завелась, нарушив тишину двора. И привлекая моё внимание.

Я вздрогнула. Фары ослепили на секунду.

Дверца открылась.

Из машины вышел Давид — в своей фирменной брендовой куртке. Такой же высокий. Такой же безупречный. Только взгляд стал тяжелее.

Я застыла.

И как в тот первый раз, дыхание перехватило от его красоты.

— Мы должны поговорить, — сказал Давид тихо, но отчётливо.

И снова в который раз за сегодняшний вечер сердце сжалось только от одного его голоса.

Голос, который снился мне ночами.

Голос, который шептал мне всякие нежности и пошлости в прошлом.

Это тот же голос, который просил верит ему.

Я отвернулась, запихнула ненужные эмоции глубоко внутри себя. Обошла его машину, пытаясь отгородиться.

— Нам не о чем говорить.

«Дура, дура ты, Дилара, дура!» — вопила мысль где-то в глубине.

Это твой шанс. Сказать ему о сыне. О Максиме, которому нужен отец.

Мне хотелось зажать уши, только бы не слышать его. Но ведь от себя не убежишь.

— Дилара!

Я не заметила, как он подошел ко мне.

Давид резко схватил меня за предплечья, и развернул к себе. Я оказалась прижата к его телу, наши носы едва не соприкоснулись. Мы дышали одним воздухом.

— Куда ты? — Его взгляд скользил по моему лицу, словно он что-то там искал.

— Пусти, — прошипела я, заметив у входа ресторана двух официантов, которые курили, и подсматривали в нашу сторону. А дядя Федор, охранник, как раз вышел из своей будки и направлялся к нам. Мне совсем не хотелось внимания. Надо было срочно избавиться от Давида. Если охранник его не узнает, то те парни — точно узнают. Они видели его в банкете.

— Уже поздно, — бросила я, отворачиваясь, пытаясь придумать хоть какую-то причину, чтобы не говорить с ним. — Мне домой надо.

— Я отвезу тебя.

Давид не спрашивал. Уже шагнул к машине, открыл переднюю дверь.

— Я сама дойду.

— Не глупи, — бросил он через плечо. — Ночь на дворе. Нельзя в такое время одной ходить.

Я сделала слабые попытки отказаться, но в итоге сдалась. Позволила ему усадить себя в машину. Давид обошел машину, включил обогреватель, и мы сидели так минут две.

— Адрес, — сказал он, нарушив тишину.

— Прямо, потом направо… и ты у цели. Можешь оставить меня там и забыть дорогу обратно.

Мой голос прозвучал отстраненно и холодно. Но как же трудно делать вид, что мне все равно. Будто это не мое сердце так отчаянно бьется, а ладони не потеют от волнения. Будто я всё забыла.

Его.

Его обвинения.

Боль, которую он мне причинил тогда.

И приходится сдерживать слёзы, которые даже спустя время не иссякли.

Ведь сердце упрямо не слушает доводы разума.

Краем глаза вижу его руки, крепко сжимающие руль — костяшки пальцев побелели от напряжения. Желваки на скулах ходят ходуном, будто он изо всех сил сдерживается, чтобы что?

— Мы можем сидеть здесь часами, пока ты не скажешь свой адрес, — несмотря на напряжение в его теле и злость, голос звучал спокойно, чуть хрипловато, с оттенком грубости. — Мне нечего терять.

Мне кажется или в этих словах был какой-то подтекст?

Я знала этот тон. Он никогда не повышал голос, когда что-то решал для себя. И если говорил так — спорить было бесполезно. Он мог просидеть хоть всю ночь, глядя прямо перед собой, и ждать, пока я сдамся.

Снаружи моросил дождь, стекло медленно покрывалось мутной пеленой. Я могла бы выскочить из машины, пойти пешком, но его рука оказалась на рычаге передач, слишком близко к моему колену, словно напоминая: не думай даже об этом.

Я отвела взгляд.

Выхода действительно не было.

Если я была упрямой, то Давид умел переплюнуть меня в этом. Если бы не его упорство и упрямство, он бы не достиг бы таких высот.

Когда я, наконец, сдалась и назвала ему свой адрес — он лишь кивнул.

Дорога до моего дома прошла в молчании, нарушаемая только дождем и стуком капель по крыше. Я не спешила ее прервать, не пыталась что-то сказать — слишком устала даже для слов.

Мне нечего было ему сказать.

Я больше не собиралась унижаться и пытаться что-либо ему объяснять.