Все, способные удержать в руках хотя бы лопату, выползли из поселков в поле. Люди, чье пропитание составляла земля, спешили вытянуть из душистых черных развалов все, какие можно, соки; по дорогам теперь носились только гонцы да бездельники, да еще важные господа, никогда не нюхавшие чернозема. Я был сам себе господин, гонец и бездельник.
Голова кружилась немилосердно; сам не знаю, как я удерживался в седле. Ехать приходилось медленно, и копошащиеся на пашне работники провожали меня удивленными взглядами. Бездельник, да еще и пьяный с самого утра.
В полдень дорога была пуста; солнце припекало почти по-летнему, грязь давно высохла, обратившись в пыль, и потому я заметил сперва пыльный шлейф и только потом – всадника. И тоже, кажется, пьяного – лошадь время от времени упиралась, мотала головой и делала слабые попытки сбросить раздражающую ношу.
Потом мне показалось, что это мальчишка.
Пелена упала с моих глаз только тогда, когда мы почти поравнялись. Я натянул поводья и спрыгнул в пыль, и успел как раз вовремя – скверная лошадь под маленьким всадником решилась-таки на подлость, и я, подскочив, поймал падающего человека у самой земли.
– Р-рета-ано…
Минут пять мы лежали на разогретой солнцем обочине. Моя лошадь смирно топталась рядом, лошадь Аланы придется потом ловить; моя жена никогда не была хорошей наездницей. Верх мужества с ее стороны – оседлать такое своенравное животное…
Ее волосы переплетались с незапыленной, едва увидевшей солнце травой. Ее пальцы перебирали щетину на моих ввалившихся щеках; Светлое Небо, почему я отправился в путь небритым?!
Некоторое время мы исступленно извинялись друг перед другом. Мы с наслаждением просили прощения за все мыслимые и немыслимые грехи; не знаю, во что вылился бы наш экстаз раскаяния, если бы Алана не нащупала на моем затылке поджившую рану и не заплакала, на этот раз из жалости. Два глупых голубя на обочине большой дороги – вот кем мы были, разумные и выдержанные в общем-то люди.
Потом земля выдала далекий стук копыт, и Алана рывком села.
– Гонятся, – сказала она едва ли не с гордостью. – Ретано, а давай пришпорим так, чтобы они неделю гонялись, а?
Если учесть мою разбитую голову и Аланины навыки верховой езды, то предложение прозвучало более чем смело.
– Алана… – начал я осторожно. – А ты уверена… ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО меня простила… за ТАКОЕ?!
Она взглянула мне в лицо и вдруг нахмурилась:
– Ты хочешь сказать, что приличная женщина не простила бы? Что ТАКОЕ не прощается, да? Что я липучка, овечий хвост, репей, прицепилась к тебе… несмотря ни на что?!
Безмятежное солнце подернулось тяжелой ватной тучей.
– Да ничего такого я не хотел сказать! – Я поднялся вслед за ней. – Какой мне был бы смысл доживать эти дни, если бы не…
Ее лицо снова изменилось. На этот раз его преобразил не гнев – страх.
– Алана, – сказал я поспешно, – а отец… Танталь говорила с твоим отцом насчет этого… Скитальца?
Топот копыт стал отчетливее. По дороге приближался, пыля, небольшой воинственный отряд.
Танталь снова поразила меня – в который раз. Я уверен, что если бы не она – Эгерт Солль не сказал бы мне больше ни слова. Ни при каких обстоятельствах. Ни о чем. Никогда.
О чем она талдычила ему эти три дня? Как убеждала? И ведь ей самой требовалось время, чтобы ОСОЗНАТЬ совершенное мной – и если не простить, то хотя бы смириться…
При виде отца Алана изобразила на лице достоинство и независимость – для этого требовалось всего лишь повыше задрать нос. Эгерт вздохнул; поодаль от дороги уже разбита была палатка, сыто потрескивал костер и висел над огнем закопченный котелок. Полковник с молодым воинством путешествовал по-походному, без излишеств.
В палатке мне было предложено сесть; Солль по-прежнему не глядел в мою сторону, но уже то, что он готов терпеть меня под собственной парусиновой крышей, говорило о колоссальной уступке с его стороны.
Алана села рядом и демонстративно взяла меня за руку. Жест, не принятый в приличном обществе, но весьма красноречивый в Аланином исполнении.
– Вернулся разведчик, – сообщил Солль, неспешно прохаживаясь взад-вперед. – Странные новости… Река разлилась.
Мы молчали. Полковник сроду не занимался сельским хозяйством – странно, откуда такой интерес к какому-то половодью.
– Река СОВСЕМ разлилась. – Кажется, Солля задела наша непонятливость. – Мост смыло. Паром тоже смыло. Прервалось сообщение с городом…
– Не время для паводка, – удивленно сказал Аген, присутствовавший при беседе. Хотя я предпочел бы, чтобы он присутствовал с той стороны от входа.
Солль пожал плечами:
– Говорят, в каких-то горах чрезмерно тает снег… Все бывает, хотя, если разобраться…
– Аген, – сказала Танталь, задумчиво разглядывая заплаты на парусиновом потолке. – Ты бы не мог попросить кашевара, чтобы мне приготовили отдельную порцию, без масла?
Аген не сразу понял.
– СЕЙЧАС попросить, – уточнила Танталь, и Аген покрылся краской. Солль молчал, не спеша подтверждать распоряжение, и Аген решился на дерзость.
– Без масла вовсе не так вкусно, – сказал он, угрюмо глядя в глаза Танталь. – И я не рискнул бы указывать кашевару, ведь он делает свою работу…
Я никогда бы не подумал, что этот плечистый парень умеет так лихо выстраивать намеки.
Танталь мягко улыбнулась:
– Я ЛЮБЛЮ без масла, Аген. Воспринимай это как мою личную просьбу.
Надувшись, Аген сделался квадратным, как тумба. Вопросительно взглянул на Солля – прочел в его глазах молчаливое подтверждение. Поклонился и вышел, задернув полог чуть резче, чем требовалось.
– ОН закрывает нам дорогу, – быстро сказала Танталь. – Черно собрался с силами… Или вот-вот соберется. Эгерт, тот наш разговор…
Полковник наконец-то перестал расхаживать. Опустился на низкий чурбачок, причем острые колени оказались чуть не на уровне глаз.
– Значит, тарелка с супом? И придет хозяин, выльет суп, положит каши?
Я нервно сглотнул. Хотелось есть.
– Наоборот, – деловито пробормотала Алана. – Выгребет кашу, наполнит супом.
Снаружи – в отдалении – весело переругивались Соллевы выкормыши. Только голос Агена звучал угрюмо и раздраженно; сытный запах снеди пробивался сквозь парусину, заставляя мои ноздри конвульсивно подергиваться.
– За свою жизнь, – задумчиво пробормотал полковник, – я встречался с одним только магом – деканом Луаяном… Скиталец не в счет.
– Почему? – мрачно спросила Алана.
К запаху каши примешалась некая горчинка. Неужели кашевар допустит, чтобы лакомство подгорело?!
Эх, Ретанаар Рекотарс, с каких это пор мясная каша служит тебе лакомством…
– Потому что Скиталец не был магом… в обычном понимании, – назидательно сообщил Солль, обращаясь к Алане. – Природа его могущества… за гранью нашего понимания. Я не знаю точно, но мне кажется, что природа вашего Чонотакса…
– Вот именно, – быстро сказала Танталь.
Эгерт поднял брови:
– Но почему? Ведь Скиталец был отмечен Третьей Силой, Чужаком Извне… А Чонотакс…
– «Когда зима остается за дверью, малый сквозняк все равно входит к нам – через щель…» – глухо процитировала Танталь.
Последовала пауза – напряженная, будто кожа на барабане.
– «Малый сквозняк»… – Солль усмехнулся. – Если бы все было… так просто… Зачем Тому, кто Извне, вообще понадобились Привратники? Куда проще… дунуть-плюнуть в щель… в замочную скважину…
– И дождаться, пока плевок вселится в лысого мага, – бойко закончила Алана.
– Помолчи, – одернула ее Танталь.
Алана нахмурилась:
– Золото не ржа-ве-ет! Там, «на пороге», никого нет!
– Помолчи! – Глаза Танталь потемнели. – Ты путаешь простые вещи! Ржавеющее золото – всего лишь… вторичный признак, знамение! На самом деле важна лишь ржавчина на Амулете… которым Луар запечатал Дверь. Кто знает, может быть, печать давно уже проржавела?!
– Скитальцу следовало бы яснее выражаться, – хрипло сказал Солль, удивленно глядя на Танталь. – Это моя беда – я плохо его понимаю…
– Скиталец?! – разом вскинулись Алана и Танталь.
– Мы не виделись десять лет, – пробормотал Солль. – Нужна была веская причина… чтобы он вернулся в мои сны.
Последовала новая пауза. Лицо Танталь на глазах теряло краску, Алана сидела, полуоткрыв рот, Солль сгорбился, его глаза диковато посверкивали сквозь упавшие на лицо бесцветные пряди.
– Что же ты молчал, Эгерт? – хрипло спросила Танталь.
Солль пожал плечами:
– Разве я провидец?!
В палатке стояла укоризненная тишина.
– Мы рассчитывали, Эгерт. – Танталь поднялась, сделала два шага туда-сюда, но по палатке особо не разгуляешься. – Мы рассчитывали, что Скиталец поможет нам…
– Защитить маму, – помогла ей Алана.
– А заодно и весь мир, – добавил я желчно.
– Не знаю, – Эгерт криво усмехнулся, – смогу ли я защитить мир… Но нашу маму я точно никому не отдам. Хотя… – Он осекся. – Если… правда… и «она ждет, она на пороге»…
– «Она на пороге», – проговорил я, и память моментально вернула меня в холодную, занесенную снегом избушку. Чонотакс Оро в своей чудовищной шубе, играючи, помахивает топором: «Сколько лет пророчеству – а все никак не сбыться»…
Не всегда приятно быть центром всеобщего внимания. Особенно если все взгляды буравят тебя насквозь.
– Что? – отрывисто спросил Солль.
– Чонотакс говорил, что предсказания должны сбываться, – сказал я, поражаясь своей забывчивости. – «Предсказания должны сбываться. Это упорядочивает мироздание».
Мои собеседники переглянулись. Потом Танталь проглотила слюну, зябко потерла ладони и продекламировала по памяти, если и сбиваясь, то не слишком часто:
– «Идут беды… Вот зеленая равнина и путник на зеленой равнине. Огонь, загляни мне в глаза! Горе, ты обречен. Земля твоя присосется, как клещ, к твоим подошвам и втянет во чрево свое… С неба содрали кожу… Э-э-э… Где путник на зеленой равнине? Деревья… э-э-э… простирают корни к рваной дыре, где было солнце… Посмотри, вода загустела, как черная кровь… Посмотри, лезвие исходит слезами. Петля тумана на мертвой шее. Дыхание среди нас…»
– Во память, – с завистью сказала Алана.
– Что это? – спросил я, содрогаясь.
Танталь облизнула губы:
– Это… из жизнеописания Орвина Прорицателя. Из книги декана… прорицание о приходе Того, что Извне… В принципе, впервые этот текст был в «Завещании Первого Прорицателя», но не сохранилось ни единого экземпляра, поэтому декан Луаян восстановил его, во многом со слов Ларта Легиара…
– Не время для лекций, – сказал я как можно более холодно, а на самом деле желая скрыть нервную дрожь, охватившую меня при звуке этих имен и названий. – Как я понял, речь идет… что станет с миром в результате вторжения Чужака?
Танталь отвела взгляд:
– Не знаю… Госпожа Тория говорила… что декан говорил… что это, в какой-то степени, просто художественный текст…
– Художественный?!
Танталь сглотнула снова. Обернулась к Алане, будто ища поддержки. Вопросительно глянула на Солля.
– Так Скиталец поможет? – спросила она требовательно, как сборщик налогов.
– Он сказал, что помочь НЕ МОЖЕТ, – выговорил Солль, отворачиваясь. – Чтобы на него на рассчитывали… Что он и без того…
Новая пауза. Длиннее всех прочих.
Вряд ли моих собеседников занимали в этот момент судьбы мира. Танталь переживала крушение надежд, Алана боялась за маму, а Эгерт Солль пребывал в растерянности. Состояние, несвойственное полковнику и потому особо для него болезненное…
А я тешился странным открытием. Оказывается, не мне одному остались последние дни; жутковатые формулы прорицания не желали забываться, но и напугать тоже не умели – что мне до того, что «с неба содрали кожу»? Я пришелец, вернее, «ушелец», я равнодушно прикрою за собой свою дверь, уйду еще до того, как прорицание вступит в силу…
Но как я надеялся, оказывается, на внезапно возникшего, могущественного Скитальца. И как все было бы просто – Приговор по боку, и впереди возникает целая жизнь, время, которое можно посвятить чему угодно, хоть бы и борьбе за спасение мира…
Ах, как я надеялся.
То, во что превратился берег спокойной прежде реки, напоминало не то разграбленную ярмарку, не то лагерь богатых кочевников. Купцы, шедшие в город, подмастерья, странствующие в поисках работы, прочий бродячий люд, по какой-то надобности собравшийся на ту сторону реки, – все это человеческое месиво ожидало, бранилось, чесало затылки в поисках выхода и объедало окрестные трактиры.
Обезумевшая река волокла обломки. Вода вгрызалась в землю, уродуя собственное русло. Подобно сумасшедшему мародеру, она хватала то, чем не могла воспользоваться, тащила с собой и разбивала по дороге. Плыли телеги кверху колесами, плыли обломки неизвестно чего; проворачивались в воде древесные стволы – листья оставались зелеными, деревья какое-то время продолжали жить и с удивлением, вероятно, ловили последние, дикие впечатления своей варварски оборванной жизни. Только безумец мог помыслить о переправе; на противоположном берегу суетились люди, в толпе мелькали красно-белые мундиры стражников, туда-сюда тянулись груженые повозки – город пытался укрепить оседающий берег.
Не решаясь приближаться к невменяемой реке, мы молча смотрели, как прыгают, отражаясь от неровностей дна, упругие желтые волны.
– Ребята предсказателя нашли, – негромко говорил кому-то Аген за моей спиной. – Местный колдун, погодой ведает… Его сельчане чуть не вздернули с горя – так он дикими клятвами клялся, что ничего подобного не предвещалось… А спроси его, откуда напасть, – трясется и молчит…
По течению плыл коровий труп. Покачивался на желтых водах вздувшийся бок, мелькали окоченевшие копыта, волны перебрасывались тяжелой тушей, то утягивая ее вниз, то подкидывая, будто мячик.
– Вот так человека давеча несло, – хрипло сказал незнакомый мужчина, по виду купец. – Точно не скажу, но вроде бы, братцы, это баба была…
– Сходила за водичкой, – мрачно хихикнул кто-то. В его сторону неодобрительно закосились.
– Какого пса? – раздраженно осведомился хрипловатый голос, принадлежавший, по-видимому, аристократу. – Полковник, когда наконец наладят переправу? Паром? Перевозчика?!
Я обернулся.
Бледное, нездоровое лицо. Широкие поля шляпы, не позволяющие солнечным лучам окрасить эти щеки хотя бы подобием румянца…
Свихнулся он, что ли, на аристократической бледности? Или думает, что вороний траур неизменно черных одежд делает его особенно загадочным?
Велика загадка…
Мы встретились глазами. Он узнал меня.
И – о чудо! – восковые щеки, вместо того чтобы покрыться совсем уж синюшной бледностью, стали краснеть, наливаться будто свекольным соком…
Человек в черном, когда-то убивший на дуэли Рэгги Дэра, а потом лжесвидетельствовавший против меня в суде, – этот замечательный господин недоумевал и боялся. Он не знал, чего ждать, он не мог понять, почему я до сих пор жив, у него потели ладони, мой взгляд жег его почище полуденного солнца…
Сколь огромное преимущество имеет презирающий.
Я смотрел на старого знакомца равнодушно, как на прибитое к берегу бревно. Никуда уже не годное, склизкое, гнилое.
Я не стал даже пожимать плечами. Развернулся и отошел, чтобы больше никогда не видеть человека в черном…
Чтобы тут же о нем забыть.
Я вернулся к Танталь и Алане. Им зрелище разбушевавшейся реки тоже не доставляло удовольствия – обе находились в подавленном состоянии духа.
– Ну что? – спросила моя жена.
Я пожал плечами. Танталь не сказала ничего; утром на ее глазах утонул парень, вздумавший достать с отмели чудом занесенный туда мешок. Что было в мешке – неизвестно, возможно, что и гнилая солома; попав в поток, парень оступился, получил по голове невесть откуда взявшимся бревном и уплыл по течению – кверху спиной.
– У меня нехорошее предположение. – Я сел рядом. – Мне все больше сдается, что, позволяя нам действовать, господин Черно всего лишь забавляется. До этой черты барахтайтесь, а дальше ни-ни…
В десяти шагах от нас Эгерт Солль беседовал с Агеном. Юноша озабоченно хмурился, поглядывая то на реку, то на противоположный берег. Вода подступала к предместьям – горожане, от мала до велика, таскали и возили камни. Издалека отлично видно было, как медленно продвигается их дело и как быстро, целенаправленно орудует река.
Солль кивнул – Аген вытянулся, будто принимая приказ, развернулся и затрусил прочь. Спина его была такой деловитой, что я мельком поразился – как же, в самой безысходной ситуации полковник Эгерт находит своим людям занятие…
Солль помедлил и подошел к нам. Танталь криво улыбнулась:
– Ну что? Сидим, как занозы?
– Мне это нравится, – отозвался Солль без тени улыбки. – Согласись, что, если бы мы НЕ МОГЛИ помешать Чонотаксу, он не стал бы тратить драгоценные силы на то, чтобы нас задержать…
Я удивленно на него покосился. Мало я знаю собственного тестя, ох как мало…
– Зато теперь мы точно НЕ МОЖЕМ, – сказала Танталь с отвращением.
Солль кивнул:
– Можно было бы подняться выше… и попробовать водичку там. Но я думаю, куда бы мы ни ткнулись – река встретит нас одинаково… Не надо так смотреть, Танталь. Всегда есть шанс. Всегда.
Полковник говорил по обыкновению уверенно; одна его рука рассеянно легла на загривок Алане, другая – на плечо Танталь. Он будто накрыл их обеих несгораемым куполом своей веры в лучшее; я вдруг почувствовал себя лишним.
Совсем лишним. Вообще.
Шум реки заглушал возбужденный людской говор; сам не помня как, я выбрался к остаткам сосновой рощицы, половина которой была снесена водой, а половина истреблена на костры. Сел на подстилку из мха, стянул сапоги, подобрал под себя ноги.
Подарить, что ли, кому-то сапоги?
Мысль явилась из ниоткуда и больше не желала уходить. Вот сапоги, хорошие, новые… Может быть, подарить?
Деревянный календарь сильно пострадал во время беспорядочных странствий. Края лоснились, лак облупился, а кое-где сошел совсем – зато бородатые ветра все так же раздували щеки, источали снег пузатые тучи и перебирало щупальцами круглое, как медуза, солнце.
Мне почти ничего не осталось. Непонятно, зачем я стремлюсь куда-то и досадую по поводу разлившейся реки. Песок, отмеренный мне почти год назад, горкой лежит в нижней половинке часов. Остались считаные песчинки, еще немного, и я спрошу себя – а КАК придется умирать?
Как старикашка, который нацелился на шлюху, но поскользнулся на собственной пряжке и угодил затылком на железный штырь?
Как разбойник, утонувший по одним сведениям в луже, по другим – в нужнике?
Я ногтем поддел чешуйку лака, уже готовую отвалиться. По-хозяйски счистил случайное пятнышко, замаравшее пухлую щеку нарисованного солнца. Вгляделся в числа и вдруг покрылся потом: а правильно ли я определил День? Может быть, я что-то перепутал и не пять ночей ждет меня впереди, а всего лишь четыре?!
Столько длинных дней зачеркнуто булавкой. Солнце сделало большой круг; я тоже прошелся по кольцу и возвращаюсь теперь к исходной точке. А умирать мне хочется еще меньше, чем хотелось год назад…
При чем здесь судьбы мира?! Да, сейчас я один и постараюсь быть честным с самим собой, и скажу себе: мне было бы приятнее умирать… зная, что и весь мир вскорости накроется тазом. «Петля тумана на мертвой шее…» Может быть, мое счастье, что я не доживу?!
Небо, какая я сволочь. Какое счастье, что никто не проберется в мои мысли…
Дарить или нет сапоги? Если дарить – значит, я верю, что мир продолжится, солнце будет по-прежнему греть людям затылки, за летом придет осень и какому-то бродяге еще послужит моя обувка…
– Ретано… – голос Аланы.
Я дернулся, как будто меня застукали на горячем. Как будто жена умеет читать мои мысли; нет, я не желаю, чтобы меня видели. Я ни с кем не стану говорить.
– Ретано, мы… послушай. А ЗАЧЕМ тебе был дан этот год?
Зачем старику даны были сутки, а разбойнику – месяц? Судья – не значит палач. Мы сами себе палачи…
– А что, если… это испытание?
Испытание на прочность. Сойдешь ли с ума, повесишься ли раньше срока, тем самым посрамив Правосудие…
– Ретано, – хрипло сказала Алана. – Я не хочу, чтобы ты умирал.
Ох и холодное намечается лето…
– Ступай, я сейчас приду, – проговорил я, глядя на реку. – Как-то не принято обуваться при дамах.
Люди Солля добыли где-то лодку. Добротную, смоленую, почти новую; сперва я споткнулся, потом пошел быстрее, потом побежал.
Эгерт улыбался. И так, с улыбкой, говорил о чем-то своим собравшимся вокруг ученикам; плечи Соллевых выкормышей плотно смыкались, не желая пропускать меня в теплую компанию, – однако я если захочу пройти, то проберусь и сквозь стенку.
– Не снесет к камням… сверху. Нет, Аген, ты останешься за старшего и проследишь, чтобы женщины…
Тут он заметил меня, и уголки его губ опустились.
– Господин Рекотарс, я был бы благодарен, если бы вы дали мне возможность поговорить с моими людьми.
– Для переправы, – сказал я, удерживая сбившееся дыхание, – уместнее сейчас не лодка, а плот. Лодка перевернется.
Он разозлился теперь уже по-настоящему, однако сумел совладать с собой:
– Позвольте мне решать, что уместнее для переправы… Отойдите.
– Милейший полковник, – сказал я, распаляясь от собственной дерзости. – Через несколько дней я так и так избавлю вас от своего назойливого присутствия. И вы выберете для дочери мужа по своему вкусу; сейчас же, пока я жив, извольте принимать меня всерьез!
Ребята Солля вопросительно посмотрели на начальника. Ждали, вероятно, команды, чтобы взять меня за шиворот и забросить куда подальше; полковник молчал.
– Я тоже кое-чего стою, – сказал я тоном ниже.
Красивый рот полковника едва заметно дрогнул. Эгерт Солль сомневался в моих словах.
…Ехали молча.
Время утекало, и не только мое время; там, за преградой из несущейся желтой воды, бесстрастно смотрела на мир госпожа Тория Солль, та, которую я никогда не видел, та, которая должна была привести Чонотакса Оро к Двери, к Луару, к Амулету. Судьба мира нисколько не интересовала меня, судьба Тории тревожила, но чисто умозрительно; Алана, моя жена, и Танталь, бывшая комедиантка, – только ради этих двоих я преодолевал оцепенение подступающей смерти.
Ехали вверх по реке; плот снесет течением к городу, за это время мы должны будем протолкнуть его к противоположному берегу и причалить на излучине – иначе нам встретятся камни, щедро рассыпанные в нижнем течении реки.
Если плот будет слишком легок, его перевернет в первом же водовороте. Если слишком тяжел, мы не сможем им управлять.
Походу предшествовали несколько коротких, но весьма бурных сцен. Я не сомневался, что у Эгерта хватит власти оставить на берегу обеих женщин – даже если Алана и Танталь начнут от ярости плеваться огнем. И к этому все шло, но Танталь сказала фразу, поколебавшую не только мою решимость, но и решимость Солля:
– Ты точно знаешь, КОГО удерживает эта преграда? Ты уверен, что, переправившись сам, нарушишь планы Черно? Речь идет о Тории и Луаре – не кажется ли тебе, что река разлилась затем, чтобы не пропустить ее дочь и его жену?
– И сестру, – сообщила угрюмая Алана.
– А если вы утонете – ЭТО нарушит чьи-либо планы? – рявкнул Солль.
– У нас одинаковые шансы утонуть! – заявила Алана гордо.
У меня вдруг закололо в боку. Непривычно и сильно; мысль о том, что тело Аланы будет плыть по течению, желтые волны станут играть им, как играли до того коровьим трупом…
– Вы останетесь, – сказал я через силу.
– Ты подыгрываешь Черно, – устало сообщила Танталь.
Эгерт вдруг шагнул вперед, взял ее за плечо, сильно, даже грубо:
– Ты, знаток магической истории… Поставив преграду, он контролирует ее? Он следит за НАМИ – или, взбаламутив речку, преспокойно занимается своим делом?
Танталь мигнула:
– То есть… не кинет ли он в нас бревном, едва мы спустимся в поток?
Жаль, что на своем веку я почти не читал магических книжек.
– Я… не знаю, – сказала Танталь с запинкой. – Если бы не пустить нас было его основной целью… он, пожалуй, следил бы… Но у него есть сейчас дело поважнее, и я думаю…
– Танталь должна быть с нами, – сказал я неожиданно для себя.
Солль обернул на меня тяжелый взгляд:
– Почему?
– Потому что Чонотакс ее не утопит. – Я едва не прикусил язык, встретившись глазами с Танталь, но все же нашел в себе силы довести мысль до конца: – То есть до смерти не утопит… не погубит.
– Почему?!
Больше всего на свете ей хотелось ударить меня по лицу. Но она сдержалась; Алана нахмурилась, я увидел, что она солидарна со мной, но вместе с тем сочувствует Танталь. И молчит ради пользы дела…
Не знаю, что подумал в тот момент Эгерт. Довод Танталь на него подействовал или мое внезапное откровение, но болезненное решение было принято, Эгерт взял его на свою совесть, и, желая поддержать его, я заверил женщин, что тонуть мы нисколько не собираемся – мы собираемся переправляться…
Тут случилась новая бурная сцена, потому что оказалось, что МЕНЯ господин Солль брать на тот берег не намерен.
Танталь, уязвленная, не разжимала губ; Алана сама оттащила отца в сторону, до меня долетали весьма красноречивые обрывки: «его не знаешь» – «мне вполне хватило» – «без него не поеду» – «ну и оставайся» – «стоит больше, чем весь твой Корпус»… Потом Алана снизила голос до шепота, я не мог разобрать ни слова; потом Солль поморщился, отошел к реке, долго глядел на волны, вернулся, глянул на меня, и впервые отвращение в его глазах чуть уступило интересу.
– С веслом вы когда-нибудь обращались?..
И вот теперь мы тянемся вдоль берега, вверх по реке, и время утекает, и утекает желтая вода. Танталь и Алана везут связки пробок, собранные со всех окрестных трактиров; Аген с ребятами поскакали вперед – там, выше по течению, плюется щепками маленькая пильня. Вряд ли хозяин ее когда-нибудь сплавлял лес по такой бурной реке…
Соллю не откажешь в здравом смысле. Если понадобится, он примет дельный совет даже от такой скотины, как собственный лживый зять.
…Завертело сразу же. Неудачно оттолкнулись от берега; плот сделал оборот вокруг своей оси, перед глазами мелькнул противоположный берег, желтое пространство воды, дохлая собака в кустах у самой пильни, колонны сосен в воротничках нечистой пены…
Эгерт Солль закричал, я не слышал слов, но голос был раздраженный и злой.
Река рвала весло. Река хотела выдернуть у меня из рук отполированную множеством ладоней деревяшку, как будто для полного счастья ей, ненасытной реке, не хватало еще и этого ничтожного трофея…
Алана и Танталь замерли в центре плота, ухватившись за вбитые в дерево скобы. Сперва их хотели привязать, но что, если плот перевернется, накрыв женщин собой?!
И у одной, и у другой вились вокруг груди плотные ожерелья из пробок. Все трактирщики округи обездолены, зато есть слабая надежда, что река, завладев нашими женщинами, все же не сможет их утопить…
Теперь мы работали согласно с Соллем. Я наконец-то попал в ритм его движений; Светлое Небо, а ему ведь за пятьдесят, сможет ли… такие усилия…
Тут нас вынесло на стрежень, и я перестал думать.
Река несла, как ополоумевшая лошадь. Река разгонялась, выискивая подходящий для нас водоворот; а может быть, она задалась целью пронести нас мимо города, доставить в целости и невредимости прямо на камни, что поджидают ниже по течению…
Танталь и Алана разевали рты, но я не слышал крика.
Слившиеся в пестрый поток берега; это мир несется мимо нас, а мы застыли неподвижно, только вздрагивает плот, дергается, как лошадь, мучимая оводами…
На край плота швырнуло дохлую козу. Только на мгновение, как издевательство, будто в насмешку – глядите, что с вами будет… Стеклянные глаза, свалявшаяся шерсть, рога, бессильно угрожающие убийце-реке. И новая волна, и снова желтая, густая, вязкая пучина…
Я на миг представил, что делается под нами. Как масса воды, которой тесно сделалось прежнее русло, выгрызает себе новый путь, как ворочаются на дне камни, а съеденная глина поднимается вверх, чтобы сделать реку еще более густой, еще более желтой…
Я должен видеть Эгерта. А если не вижу – я должен его чувствовать. Мы не игрушки в лапах реки: наши весла сумеют вспороть ей брюхо, пусть рана тут же зарастет новой пеной, но мы протолкнем свой плот к берегу… Пусть на ладонь, пусть на волосок… К берегу, к городу, к Тории, к Чонотаксу Оро…
Я убью тебя… Черно.
Весло рвется из рук. Прорвались перчатки, прорвалась кожа, еще немного – и кости прорвутся тоже…
Я хочу, чтобы мои ступни пустили корни. Чтобы мои ноги вросли в это скользкое дерево, я хочу устоять, устоять, усто…
Плот взлетел над языками пены. От падения захватило дух; нас развернуло в воздухе, и тяжелая туша из цельного дерева ушла в воду тем своим краем, на котором сражался с волнами Солль.
Нет, я не слышал крика Аланы и Танталь. Возможно, они завопили в один голос; время растянулось, плот встал дыбом, я оказался вдруг высоко-высоко над водой, так, что увидел разинувших рты людей на размытой набережной перед въездом в город…
Плот помедлил, собираясь перевернуться, а потом все же опрокинулся назад, грянулся о твердую, как камень, глинистую поверхность реки, я ударился лицом о собственное весло и добавил в желтые воды немножко собственной крови.
Эгерт не привык повторять дважды. «Если смоет меня, не отвлекайся, закончишь дело сам. Если смоет тебя – я не стану тебя спасать, женщины важнее…»
Если его СМЫЛО, он остался во-он там, далеко позади, там, где грохочет перекат и летит в воздух пена…
– Держись! – крикнул я Алане и Танталь, но они все равно меня не слышали, да и никакими силами, думаю, не разжать сейчас их рук…
Я только сейчас заметил, что Танталь удерживает коленями весло. Весло Эгерта…
Он стар – куда ему было лезть в эту реку?!
Я хочу, чтобы мои ноги были как у мухи. Чтобы подошвы сапог присасывались к бревнам…
Течение отрывало его руки от спасительного края плота. Пальцы Солля соскальзывали, один за другим. Одной рукой я ухватил его за запястье, другой… другая не могла найти за что зацепиться…
Пока на пути ей не встретились скрюченные пальцы Аланы.
Тишина. И грохота не слышно; по-прежнему сливаются в диком беге берега, будто кто-то крутит справа и слева два больших барабана… Я видел подобное в каком-то театре…
Театр. Смешная старуха, которая…
Солль подтянулся. Сперва на плоту оказались его локти, потом плечи, потом…
Я не слышал, что кричала Танталь. Зато я понял, что значит «перекосилось лицо», лицо было нарисовано на белом полотне, и вот эту ткань натянули по диагонали – ПЕРЕКОСИЛИ…
Нас несло на отмель. Туда, где застыла в ожидании огромная колода; река намеревалась сделать из Эгерта Солля кровавую отбивную, а из нас – мясную похлебку…
Я знал, что он не успеет выбраться до столкновения. А потому что есть силы толкнул его в сторону, отбросил на угол плота; возможно, Солль решил в эту минуту, что я хочу избавить наш утопающий плот от его немалого веса…
Река явно уступала мне в реакции. Колода врезалась в плот – казалось, что затрещали кости, но на самом деле так проламывалось дерево. Нашей скорости и веса хватило, чтобы столкнуть колоду с отмели, она грузно плюхнулась в воду, проворачиваясь, поблескивая глянцевым боком, будто водяное чудовище; плот едва не собрался в гармошку, бревна перекосило, предательская суша царапнула нас по дну, но не удержала, пустила в новое плавание…
Я очнулся в ледяной воде. Ударом меня швырнуло вперед; я не думал, что вода такая холодная, такая, что перехватывает дыхание, густая, мутная, ледяная…
На мгновение мне показалось, что река хочет растворить меня. Что она просто переварит меня, будто огромный, разлитый по руслу желудок. Все, что случилось потом, произошло в долю секунды, но для меня время тянулось невообразимо медленно, я успел запомнить детали…
Несущийся плот втянул меня под свое деревянное брюхо. Переехал, как огромный утюг. Сквозь непрозрачную воду я все же видел, как плывут над головой бревна и сквозь расползающиеся щели проглядывает небо…
Потом я понял, что будет дальше. Плот понесется по течению, и хорошо бы Соллю удалось удержаться, прийти в себя и довести его до берега. До совсем уже недалекого желанного берега, я доплыл бы до него – в стоячей воде – за пару минут…
Из-за туч вышло солнце. Прямые лучи, прорвавшись сквозь щели над моей головой, лезвиями воткнулись в мутную воду, я увидел, как несется, приближается, уходит край плота, открывая над моей головой солнце – и обещая скорую гибель…
И мысль о том, что я все-таки посрамил старикашку Судью, оказалась неожиданно приятной.
Кажется, я все-таки на время потерял сознание. Кажется, меня подцепили веслом, будто тряпку, и я увидел, а не услышал, что Эгерт Солль, вцепившийся в мою куртку, страшно орет на меня – я не мешок, он не вытащит меня, если я не выберусь сам…
Из двух весел осталось одно, Эгерт рулил, а мы втроем удерживали бревна, расходящиеся все сильнее и сильнее.
Потом мимо промелькнул, несомый течением, чей-то маленький дом; река похитила его, но не успела разбить, и сквозь продавленное окно я на мгновение увидел обрывок занавески на стене, огрызок чужой разоренной жизни…
Мы должны были добраться до берега сейчас – или нас выбросит на камни.
Мы были щенки перед лицом превосходящей силы. Нам хватило самоуверенности, чтобы шагнуть в водоворот. Теперь мы дрожали, вцепившись друг в друга, выворачиваясь наизнанку в своем стремлении выжить.
…Я удивленно уставился на железный крюк, с третьей попытки вцепившийся в край плота. Сумасшедшая гонка вертящихся берегов замедлилась, а потом и прекратилась вовсе; теперь неслась река, а наш расползающийся плот прыгал, удерживаемый канатом, и первый из схвативших нас крючьев сорвался только тогда, когда в плот вцепились четыре его клыкастых собрата.
Берег, к которому мы так стремились, теперь нависал над нами шляпкой гриба. Вода подмывала глиняную стену, сверху срывались мелкие камни и комья земли вместе с травой. Черная воронка, вертящаяся под самым берегом, завораживала, как глаз.
Четыре веревки насилу вытянули нас из-под опасного, грозящего обвалом козырька. Горожане изрядно поработали, воздвигнув здесь насыпь из камней; теперь отовсюду бежали люди, и на многих были когда-то красно-белые, а теперь грязно-бурые мундиры.
В моем сознании случился короткий провал. Очнулся я, когда глиняный подмытый козырек оторвался-таки от тверди и грянулся в воду, и нас, уже выползавших к тому времени на берег, накрыло грязной волной. Алана не устояла на ногах – я поддержал ее; вода бессильно соскользнула, уже не в состоянии завладеть нами, и я на мгновение опьянел от осознания собственной живучести.
Жив. Вырвался, прорвал серую пленку неотвратимой смерти и вот стою на насыпи, мокрый и окровавленный из-за многочисленных ссадин, бессовестно живой, холодный, грязный…
Окружившие нас люди о чем-то возбужденно говорили, но я перестал слышать их голоса. Новое осознание подобно было падению дубины.
Горка песка на дне песочных часов. Круглый деревянный календарик, и бегущие по кругу дни вычеркнуты один за другим. Еще три долгих дня, три с половиной ночи…
Я почти мертв. Алана овдовеет раньше, чем мои ссадины заживут.
К нам подвели лошадей. Я видел, как Танталь поспешно вытирает волосы невесть откуда взявшимся полотенцем. Как Алана со страдальческим выражением лица отжимает подол платья. Река за нашими спинами все еще ревет – кажется мне или нет, но прежней ярости в желтом потоке уже не наблюдается, как будто после нашей переправы жизнь для реки потеряла смысл…
Мне заглядывали в лицо. Их было полным-полно – горожан с натруженными руками, стражников с кирками и лопатами, а этот, в пышном парике, не иначе как бургомистр…
Все они будут жить и завтра, и послезавтра, и через неделю.
Я опустил голову. Нехорошо, если кто-то прочтет на моем лице малодушную, бессильную ненависть.