На следующее утро ко мне пришёл человек из клуба. Не в переносном смысле. Буквально пришёл. Позвонил в дверь в десять ноль пять, как будто был частью доставки, заранее внесённой в расписание. Высокий, сухой, очень аккуратный. В светлом пиджаке, с планшетом в руках и с выражением лица, которое я уже начинала узнавать. Так смотрят люди, привыкшие чинить не жизнь, а её видимость.

Его звали Марк. Он говорил быстро, вежливо и безукоризненно.

— Доброе утро, Ксения. Я занимаюсь координацией внешних коммуникаций семьи Артура Демидова.

Семьи Артура Демидова. Я мысленно повторила это словосочетание и почувствовала, как внутри что-то неприятно сморщилось.

— Очень приятно, — сказала я.

Это было неправдой, но звучало достаточно прилично.

Он прошёл в гостиную, сел в кресло, положил планшет на колени и сразу перешёл к делу. Без лишних вступлений и попыток понравиться. Это начинало раздражать. Когда люди не играют в дружелюбие, защищаться труднее.

— У нас несколько организационных вопросов, — сказал он. — Интервью, фотосъёмка, одно закрытое мероприятие клуба, возможный выход на матч в официальный сектор. Нужно согласовать ваш образ, базовые формулировки и поведенческие рамки.

Я села напротив и сложила руки на коленях. Поведенческие рамки.

Очень мило.

— Звучит так, будто меня собираются представить как новый сорт фарфора, — сказала я.

Он не улыбнулся.

— Скорее, как важную часть публичного образа.

Я кивнула.

— Даже лучше.

В этот момент в гостиную вошёл Артур. Уже собранный. В тёмной футболке, с сумкой через плечо, с тем же выражением лица, с каким, кажется, и родился.

— Через десять минут выезжаю, — сказал он Марку.

Тот кивнул.

Артур посмотрел на меня.

— Если что-то будет непонятно, спроси.

И всё.

Прекрасно. Человек бросил меня под колёса системы и ушёл на тренировку. Не нарочно. Именно это и бесило сильнее всего. Он не бросал. Он просто считал процесс нормальным. Когда дверь за ним закрылась, в квартире стало тихо.

Потом Марк открыл планшет. И началась моя новая работа. Сначала одежда. Нет, не так. Сначала «визуальная линия».

Мне показали подборку фотографий. Женщины рядом со спортсменами, актёрами, политиками. Кем угодно, лишь бы у них были деньги, камеры и потребность в правильной женщине рядом. У всех был одинаковый вид. Спокойный. Дорогой. Не слишком яркий. Не слишком умный. Не слишком живой. Волосы, которые не спорят с платьем. Платье, которое не спорит с фотографом. Улыбка, которая не спорит вообще ни с чем.

— Мы бы рекомендовали светлую гамму, — сказал Марк. — Чистые линии. Минимум агрессивных деталей. Вам очень пойдут спокойные силуэты.

— Агрессивные детали — это, например, шипы? — спросила я.

— Например, резкие акценты.

— А филологический диплом можно считать резким акцентом?

Он на секунду замолчал.

— Это лучше не использовать в публичной коммуникации как ведущую тему.

Я посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что сейчас лучше выстраивать мягкий, поддерживающий образ.

Поддерживающий образ. То есть не умная. Не ироничная. Не живая.

Поддерживающая.

— Понятно, — сказала я.

На деле мне было не понятно ничего. То есть всё было понятно, но именно поэтому неприятно.

Потом были формулировки.

— Если вас спросят, как вы познакомились, — сказал Марк, — безопаснее говорить: через общих знакомых.

— Но это неправда.

— Это корректная версия.

— Мы познакомились в кафе, потому что я была пьяна и позвала его танцевать. Это звучит не хуже.

— Это звучит рискованно.

— Для кого?

— Для репутационной конструкции.

Я чуть не рассмеялась.

Репутационная конструкция.

Я начинала подозревать, что в этих кругах человеческая речь давно умерла и её заменили набором стерильных выражений.

— Хорошо, — сказала я. — Через общих знакомых.

— Если вас спросят, как быстро развивались отношения, лучше использовать формулировку: мы быстро поняли, что совпадаем по важным внутренним вещам.

Я посмотрела на него.

— Это можно говорить с серьезным лицом?

— Желательно.

— Интересно.

— Также не стоит подробно комментировать детали свадьбы. Лучше подчеркнуть, что для вас обоих важнее не форма, а содержание.

Я кивнула.

— Это хотя бы частично правда.

Он отметил что-то в планшете.

Потом были правила поведения. Не официально. Никто не говорил: вот список запретов. Всё подавалось мягко. Почти заботливо. Лучше не перебивать Артура в публичных разговорах. Не употреблять резкие оценки. Не шутить о контракте. Не обсуждать бывшую невесту. Не отвечать эмоционально на провокационные вопросы. Лучше не публиковать ничего без согласования. Заранее согласовать фото, если я собираюсь выложить их в сеть.

Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается медленное, вязкое раздражение. Не ярость. Её было бы проще пережить. А именно раздражение. То, которое возникает, когда тебя постепенно, почти нежно сдвигают с твоего места и ставят туда, где удобнее другим.

В какой-то момент я спросила:

— А что мне вообще можно?

Марк впервые немного задумался.

— Быть естественной. Но в корректной рамке.

Я посмотрела на него несколько секунд.

— Это самый тревожный ответ, который я слышала в жизни.

Он, кажется, не понял, шучу я или нет.

Потом был стилист.

Женщина лет тридцати пяти, невероятно собранная, пахнущая чем-то дорогим и прохладным. Она зашла ко мне в комнату как человек, который много раз видел чужие жизни в разной степени запущенности и умеет за полчаса придать им товарный вид.

Меня осмотрели очень вежливо.

Волосы.

Кожа.

Ногти.

Осанка.

Гардероб.

Моё лицо при этом старалось сохранить выражение тихого интеллектуального достоинства. Внутри же я поскуливала.

Именно так. Очень тихо.

Не вслух. Где-то в глубине.

Когда незнакомая женщина, рассматривая мои вещи, говорит «мило, но нам не подходит», начинаешь особенно остро ощущать хрупкость собственной личности.

— У вас хороший типаж, — радовалась она. — Его надо просто правильно подать.

Я стояла у зеркала и думала, что ещё немного — и мне начнут объяснять, под каким углом лучше дышать.

В итоге к вечеру у меня было три согласованных образа. Один — для интервью. Один — для клубного мероприятия. Один — для матча. Светлый брючный костюм, кремовое платье, неброские серьги, туфли, которые были удобными ровно настолько, чтобы не умереть сразу.

Я смотрела на всё это и думала, что где-то в Ярославле у меня осталась футболка с надписью про Бродского. И вот её-то мне сейчас не хватало почти физически.

Первое интервью состоялось уже через день.

Небольшое. Для клубного медиа. То есть максимально безопасное, как мне объяснили. Без сюрпризов и провокаций. Почти домашний формат.

Это словосочетание тоже оказалось ложью.

Меня посадили на светлый диван. Рядом — Артур. Между нами расстояние, идеально подходящее для фотографии и не подходящее ни для чего живого. Перед нами — девушка с безукоризненной улыбкой. Камера. Свет. Тихая музыка где-то за кадром.

— Вы так красиво смотритесь вместе, — ворковала она.

Я улыбнулась.

Артур кивнул.

— Расскажите, как вы познакомились.

Через общих знакомых, подумала я. Через общих знакомых. Через общих знакомых.

— Через общих знакомых, — сказала я вслух.

Голос прозвучал спокойно. Даже естественно.

Я впервые произнесла официальную ложь как часть собственной биографии.

— И вы сразу поняли, что это серьёзно? — спросила девушка.

Я на секунду повернулась к Артуру. Он ответил первым.

— Достаточно быстро.

Без намёка на смущение.

Человек системы. Который умеет укладывать хаос в одну фразу.

Я добавила:

— Да. Всё получилось… естественно.

Слово далось тяжело.

Потому что ничего естественного в нашей истории не было. Вообще ничего.

Съёмка длилась двадцать минут. За это время я успела улыбнуться так много раз, что к концу чувствовала лицо как чужое. Меня просили чуть повернуть голову. Смотреть мягче. Не в камеру. На Артура. Потом снова не на него. Чуть ближе. Не слишком близко. Рука на спинке дивана смотрится хорошо. Нет, не так. Да, вот так отлично.

Слово «отлично» в индустрии публичного образа означало одно. Вы достаточно похожи на то, что нам нужно.

После интервью был фотоблок. Мы стояли на фоне клубного логотипа. Потом на лестнице. Потом у машины. Потом в холле арены. Артур везде был одинаково собран. Я — одинаково внимательна. Я быстро поняла: если он и устал, то никогда не покажет этого на камеру. Не потому что изображает идеального мужчину. А потому что его давно так настроили. Не давать лишнего. Не срываться. Не показывать слабость там, где её могут использовать.

Рядом с ним я чувствовала себя человеком без кожи.

Слишком открытой. Легко читаемой. Очень живой.

На закрытом клубном мероприятии было ещё хуже. Большой зал, свет, музыка, люди в стильной одежде. Все кому-то улыбаются. У всех идеальная осанка и отличные зубы. Женщины оценивают друг друга мгновенно. Мужчины — почти не скрываясь. Несколько раз ко мне подходили, знакомились, говорили дежурные приятности. Кто-то хвалил моё платье. Кто-то — «свежесть образа». Кто-то с улыбкой заметил, что Артуру, наконец, повезло с женой.

Я сказала:

— Спасибо.

Что ещё я могла сказать?

Извините, это временная репутационная конструкция?

Я держалась. Улыбалась в нужных местах. Пила воду. Отвечала коротко. И всё время чувствовала, как внутри собирается усталость. Не физическая. Другая. Усталость человека, который не может ни на секунду опустить плечи.

Один раз я отошла к окну, просто чтобы постоять одна. Артур нашёл меня через минуту. Не подошёл слишком близко. Просто остановился рядом.

— Всё нормально? — спросил он.

Я посмотрела на отражение города в стекле.

— Конечно.

Он помолчал.

— Если хочешь, уедем раньше.

Я повернула голову. Вот это было неожиданно. Не слова даже. Формулировка. Не «потерпи».

Не «это важно». Не «ещё немного».

Если хочешь, уедем раньше.

Я посмотрела на него внимательнее. Что-то я в нем пропускаю. Он стоял всё так же спокойно. Но не как человек, который выполняет обязательный пункт вежливости. Скорее, как действительно оставляющий выбор.

И именно поэтому я ответила:

— Нет.

Он кивнул. И ушёл к кому-то из организаторов. Я осталась у окна и неожиданно рассердилась на себя. Потому что могла бы согласиться.

Но не согласилась.

Потому что не хотела показать слабость. Даже ему. Особенно ему.

К концу вечера у меня болели скулы от улыбок. Когда мы ехали домой, в машине снова стояла тишина. За окном текли огни. Я смотрела на своё отражение и видела красивую стильную женщину. Светлое платье. Собранные волосы. Спокойное лицо. Никаких следов паники.

Отличная работа.

Если не считать того, что внутри эта женщина тихо скулила и повторяла один и тот же вопрос. Куда меня занесло?

Дома я сняла серьги, платье, туфли и долго стояла в ванной, глядя на себя в зеркало. Без света, только при боковой лампе. Лицо сразу стало обычным. Не глянцевым и клубным. Моим.

И вдруг стало ясно. Цена публичной жизни — не камеры.

Цена в том, что тебя начинают собирать по частям.

Вот это надень. Вот это скажи.

Так сядь. Так улыбнись.

Вот этого не касайся. Вот это не твоё.

Вот это неуместно. А вот это красиво.

И однажды можно не заметить, в какой момент от тебя самой останется только удачно освещённый силуэт.

Я выключила воду, вышла из ванной. Осмотрела комнату, в которой теперь жила. Всё было идеально. На месте. Платье на вешалке. Туфли у стены. Телефон на тумбочке. Кольцо на пальце. Новая жизнь, аккуратно разложенная по предметам.

Я села на кровать и вдруг очень отчётливо поняла, что я начинаю чувствовать себя частью декораций. Манекеном.