София

Я спускаюсь по лестнице. Меня ведут умопомрачительные запахи, доносящиеся из столовой. Живот жалобно урчит, подгоняя. Но лёгкая, смущающе приятная болезненность в интимных местах мешает ускориться.

Немое напоминание о том, что было между мной и Егором этой ночью.

Я пока не решила, жалею ли, что потеряла девственность со своим мужем. Но в одном уверена точно — секс больше не кажется мне отталкивающим занятием. Напротив… Морозов был слишком хорош.

И теперь меня пугает то, как я себя чувствую: расслабленной, окрылённой, до ужаса счастливой. Тонущей в мечтах, которым не суждено сбыться.

Я должна собраться. Взять себя в руки, и не таять, как мороженое на солнце.

За каждое мгновение счастья придётся дорого заплатить…

Но мне так хорошо, что думать о последствиях не хочется. В голове пусто, а тело лёгкое, словно пёрышко. Я не пытаюсь контролировать каждый свой шаг. Не пытаюсь предугадать действия другого. Не испытываю колоссального напряжения. Не ожидаю ножа в спину.

И в этом вся опасность.

Обманчивое спокойствие притупляет интуицию. Заставляет чувствовать себя расслабленно. Доверять другим людям. Но жизнь научила меня тому, что никому нельзя доверять. Всем всегда от тебя что-то нужно.

Поэтому не стоит обманываться.

Я останавливаюсь. Перевожу дыхание. Пальцы, вцепившиеся в перила, удаётся отцепить не сразу. Как и заставить себя идти дальше.

Встретить Егора после того, что мы вытворяли ночью, немного неловко. Но я очень сильно этого жду. В груди всё сладко сжимается от одной только мысли, что я сейчас его увижу.

Чёрт, София, приди в себя!

Прикрыв веки, протяжно вздыхаю. Тру лицо ладонью.

Вот только всё бесполезно.

Этой ночью Егор касался не только моего тела…

Он коснулся того, что пряталось глубоко внутри — моей души.

Похоже, я действительно в него влюбилась.

Но что он чувствует ко мне?

Продолжать стоять посреди лестницы глупо. Поэтому, отбросив все мысли, заставляю себя спуститься. С каждым шагом сердце колотится всё быстрее. Ладошки становятся влажными от волнения. Но предвкушение от встречи с Егором затмевает все остальные чувства.

В столовой шумно: то и дело раздаётся звон посуды, шипение раскалённой сковороды и стук ножа о разделочную доску. Насыщенный аромат свежесваренного кофе окутывает меня первым. А потом я вижу рельефную спину Егора, и мир на секунду теряет опору.

Я замираю на пороге, бесстыдно разглядывая безумно красивого мужчину, готовящего завтрак.

Морозов стоит у плиты в простых серых штанах. Повязка на его плече выглядит как заплатка на статуе древнегреческого бога — неуместной и лишней. Движения Егора завораживают: сосредоточенные, чёткие, слаженные. Доведённые практически до автоматизма. В них нет лишней суеты. Он точно знает, что делает, и уже заранее знает, что будет делать дальше.

Как искусный пианист, который может сыграть мелодию с закрытыми глазами и ни разу не ошибиться. Не потому, что знает, какая нота будет дальше, а потому, что он чувствует мелодию.

С приятным, тянущим ощущением в груди, я наблюдаю, как двигаются мышцы на спине Егора при каждом движении. Как солнечный свет играет на золотистой коже. Это неправильно — рассматривать его вот так, исподтишка. Но я не могу отвести взгляд.

Я пропала…

Утонула в этом мужчине.

— Любишь подглядывать, котёнок? — низкий голос с лёгкой утренней хрипотцой вырывает меня из оцепенения.

Егор не оборачивается, перекладывая что-то на сковороде, и поэтому не видит, что я покраснела до кончиков ушей.

Защитная реакция срабатывает моментально:

— Я не подглядывала, — бурчу, надувшись, словно рыба-ёж.

— Так и будешь стоять в проходе? — Ошпаривает меня взглядом из-под белоснежных прядей, упавших ему на лоб. — Садись. Я почти закончил.

Спорить с красивым мужчиной, готовящим для тебя завтрак, не хочется. Поэтому я покорно подхожу к кухонному острову и сажусь на высокий стул. В тёмном стекле духового шкафа напротив вижу себя: растрёпанную, помятую. И неуклюже поправляю слишком большую футболку — его футболку, которую он предусмотрительно оставил для меня на кровати. Я буквально тону в ней и жалею, что не надела что-то своё.

Впервые в жизни мне не плевать, как я выгляжу.

Я точно схожу с ума…

Егор ставит передо мной тарелку с омлетом. Идеальным, золотистым, посыпанным сверху зеленью и натёртым сыром. Рядом ставит блюдце с ломтиком хлеба, подрумяненным в тостере, и чашку, полную того самого кофе, который пропитал своим ароматом всю столовую.

— Ешь, — говорит он, увидев, что я не тороплюсь пробовать его кулинарный шедевр. И это явно не просьба! — Тебе не хватает белка в рационе.

Налив себе кофе, Морозов прислоняется к стойке напротив. Склоняет голову на бок и смотрит на меня в упор, ожидая, когда я начну есть. Делать что-то под таким пристальным взглядом неловко. Но я всё равно беру вилку и накалываю на неё кусочек, потому что голодная, как волк.

Омлет — невероятно вкусный, идеальной температуры — тает во рту. Не удержавшись, я закрываю глаза от удовольствия.

— Это очень вкусно. Спасибо, — голос становится хриплым от охвативших меня эмоций.

В горле поселяется ком. Второй кусок я проглатываю с трудом, опасаясь разрыдаться перед Егором.

Когда я в последний раз завтракала с кем-то вот так? По-семейному. И были ли такие завтраки в моей жизни вообще?

Тихое солнечное утро. За окном кричат чайки, на которых лает резвящийся на улице Кербер. В приоткрытое окно залетает ветер, принося с собой солёный запах моря. В доме тепло и уютно. Но не потому, что работает отопление, а потому, что мужчина, стоящий передо мной, встал пораньше, чтобы приготовить для меня завтрак.

Похоже, я вот-вот заплачу…

Егор отпивает из чашки, продолжая наблюдать за мной. Изучающе. Как будто я — сложный пазл, который он, наконец, собрал, но картинка почему-то не сходится.

— Что? — не выдерживаю я, опуская вилку. Пряча за этим притворным возмущением желание разреветься, как маленькая девчонка.

— Ничего, — хмыкнув, он пожимает плечами и тут же слегка морщится. Боль в ране всё ещё даёт о себе знать. — Рад, что тебе понравилось.

С этими словами он накладывает омлет для себя и садится рядом.

— Приятного аппетита, дорогая, — внезапно чмокает меня в щёку и принимается уплетать свой завтрак с улыбкой на лице.

Егор так близко, что я ощущаю исходящее от него тепло и запах его тела. Личный. Ни на что не похожий. Запах, от которого усиливается слюноотделение, и появляется необузданная тяга прильнуть к этому мужчине и потереться об него, словно кошка.

Желание рыдать пропадает. Его перебивает другое чувство: жаркое, опаляющее щёки и сводящее низ живота сладким спазмом. А воспоминания о вчерашней ночи становятся вишенкой на торте моего падения.

Как хорошо, что Морозов не умеет читать мысли…

Со стыда бы сгорела.

Какое-то время мы завтракаем в тишине. Но Егор быстро доедает свою порцию, и всё его внимание снова переключается на меня.

— Ты в курсе, что разрушила мой идеальный план?

— Это какой? — закашливаюсь, чуть не поперхнувшись.

— Я собирался завоевать свою жену завтраком в постель.

— Омлет в постель? Ты серьёзно? — Я снова давлюсь, но на этот раз уже смешком.

Океан в его глазах спокойный и умиротворённый. Переливающийся бликами на солнце. Но где-то далеко на горизонте собираются тучи. Такие же штормовые и чёрные, как вчера.

— Омлет должен был быть после, — говорит Егор и его хриплый бас отдаётся вибрацией в моей груди.

— После чего?

Дыхание сбивается. Наши лица незаметно склоняются всё ближе и ближе друг к другу.

— После того, как ты бы проснулась в моих объятиях и я угостил тебя клубникой со взбитыми сливками. А потом угостился бы сам, — переходит на низкий шёпот, — слизывая всё до последней капли с твоего тела.

Наши губы соприкасаются. Он жарко шепчет в них, но не целует, сводя меня с ума.

— А потом? — выдыхаю в его губы, прикрыв глаза.

— Я бы не выпускал тебя из постели всё утро. А потом отнёс бы тебя в ванную, и мы продолжили там… — Трётся носом о мою щёку. — И только потом…

— Потом? — бездумно повторяю за ним, наслаждаясь невесомой лаской.

— Только потом мы бы добрались сюда. Но…

— Но?

— Но ты решила проснуться на час раньше и разрушила все мои планы, котёнок.

Обхватив моё лицо руками, Егор целует меня. Жадно. Властно. В его ладонях чувствуется сила, которую он сдерживает, контролируя себя. Стараясь быть со мной нежным, хотя самого разрывает от желания.

И от одной только этой мысли я готова влюбляться в него снова и снова. Готова признаться в своих чувствах. Перестать бороться с собой. Рассказать ему обо всём…

Реальность безжалостно опрокидывает меня с небес на землю.

Антон…

Грудь моментально охватывает холод. Егор чувствует перемену во мне. Отстраняется, разрывая поцелуй первым. Но вида не подаёт.

— Пойдем, погуляем? — вкрадчиво спрашивает он, поглаживая мою щёку большим пальцем. — Кербер нас заждался.

И правда, у стеклянной двери, ведущей на террасу, стоит огромный обсидиановый монстр. Машет хвостом, переводя красноречивый взгляд с Егора на меня и обратно.

— Пойдём, — соглашаюсь я, цепляя на лицо улыбку, хотя внутри всё окаменело.

— Но сначала, ты доешь свой завтрак, — чмокает меня в макушку и поднимается со стола, оставляя меня с этим мерзким, склизким чувством предательства наедине.

* * *

Узкая тропинка ведёт нас вниз к темной полосе гальки. Кербер бежит впереди, обнюхивая каждый камень. Майское солнце согревает озябшие кончики пальцев и я, щурясь, подставляю лицо тёплым лучам, когда мы выходим на берег.

Море погрузилось в полный штиль. Его гладкая, зеркальная поверхность отражает небо, сверкая множеством искр, переливающихся на солнце. Галька весело хрустит под подошвами моих кроссовок, и почти забываю о сообщении от Антона, которое заметила, пока переодевалась.

Почти.

Егор находит плоский валун и ставит поверх него корзинку с едой. Я расстилаю прихваченный из дома плед у кромки берега. А минуту спустя, мы, не сговариваясь, садимся на самый край, принимаясь любоваться морем. Кербер укладывается рядом, сложив тяжёлую голову на лапы, но сам остаётся настороже: острые уши продолжают стоять торчком.

— Я до сих пор гадаю, откуда ты узнал про Катю, — начинаю издалека, желая разрушить неловкую тишину, возникшую между нами после чудесного завтрака.

Неловкую для меня. Потому что со стороны Егора это скорее затишье перед бурей, которую он сдерживает внутри. И о причинах этой бури остаётся только догадываться — зная Морозова, там может быть что угодно.

— Сначала я хотела вытрясти из тебя всё до мельчайших подробностей, — подтягиваю колени к подбородку, упорно глядя на переливающиеся блики солнца, запутавшиеся в тихих волнах. — Но сейчас понимаю, что для меня имеет значение только то, что ты спас ребёнка Кати. Даже если это было только из-за меня, я хочу сказать тебе спасибо.

Повернув голову, я всматриваюсь в лицо Егора. Ищу признаки хоть каких-нибудь эмоций, которые рассказали бы мне о том, что происходит в его голове. Но он только хмурится, разглядывая что-то вдалеке. И непонятно: из-за моих слов или от слепящих солнечных лучей, отражающихся в зеркальной глади воды.

Так и не прокомментировав сказанное мной, Егор поднимается. Достаёт из корзинки термос, два бумажных стаканчика с причудливым семейным логотипом Морозовых, бутерброды, завёрнутые в бумагу, яблоки, и принимается раскладывать всё поверх одеяла за моей спиной.

— Ветерок такой слабый, а у тебя нос и щёки уже как у снегурочки, — наливает пряный чай с имбирём и облепихой и протягивает мне. — Держи.

Как только я забираю стаканчик, с наслаждением обхватив горячую бумагу двумя руками, Егор садится так, что наши тела соприкасаются. А потом обнимает меня, притягивая к своему тёплому боку.

— Быстрее согреешься, — отвечает на мой вопросительный взгляд. — Кербер. — Достаточно одного слова и небольшого кивка от Егора, и пёс укладывается позади моей спины, присоединяясь к марафону под названием «согреваем Софию Белову».

Пытаясь скрыть смущение от такого пристального внимания и заботы, я отпиваю вкуснейший чай, приготовленный Морозовым. Обжигающе пряная жидкость согревает изнутри, и я чувствую, как начинаю отогреваться.

Ещё бы! Столько стараний ради одной меня.

— Тебе не нужно благодарить меня за это, — безмятежно говорит Егор, взяв стаканчик из моих рук. И только теперь переводит на меня нечитаемый взгляд. — Я сделал то, что должен был. Только и всего.

Повернув стаканчик, он касается губами именно того места, где недавно были мои губы, и делает небольшой глоток.

— Но… — не унимаюсь я.

— Нет никаких «но», София. Ты — моя жена. И это лишь малая часть того, что я могу для тебя сделать.

Опять он возводит между нами невидимую стену…

— Прекрати сводить всё к тому, что я — твоя жена по контракту, — отворачиваюсь, скрестив руки на груди. В груди змеёй сворачивается обида.

— Тебя задевает то, что я, как мужчина, хочу оградить тебя от печалей? Позаботиться о тебе? Облегчить твою жизнь по максимуму? Или ты бесишься из-за того, что дело только в контракте?

— Ты издеваешься? — рычу я, резко повернув голову в его сторону.

Словно вспышка, на губах Морозова появляется широкая улыбка. Она меняет его до неузнаваемости. Вот только снисходительный взгляд синих глаз всё портит. Егор смотрит на меня, как на несмышлёного ребёнка, который не замечает или не хочет замечать очевидного.

— Издеваюсь? — Вскидывает брови, продолжая улыбаться во все свои тридцать два белоснежных зуба. — Что я такого сказал? Правду? Что ты боишься признаться себе, что я тебе нравлюсь? Что тебе тоже хочется выйти за рамки контракта? Что между нами уже нечто большее, чем фиктивный брак? Что ты хочешь обсудить то, что происходит между нами? А ещё лучше, — наклоняется чуть ближе, — продолжить…

Я подскакиваю с места, не зная, чего во мне больше — злости на то, что Егор вывалил всё прямо, как есть, а я не была к этому готова, или на то, что он догадался обо всём раньше, чем я сама начала это понимать.

Если бы я только знала, сколько значит для меня Егор, до того, как согласилась на сделку с Антоном…

Кербер вскидывает голову, утратив всякое спокойствие, и теперь беспокойно смотрит то на меня, то на Морозова.

— Я не… — Начинаю оправдываться, чувствуя, как горит лицо.

Но Егор меня перебивает:

— Снова будешь всё отрицать? — его тон ставится ледяным.

Таким, каким я привыкла его слышать.

Шторм, блуждающий где-то в глубине его радужки, пока мы завтракали, теперь заполняет всё. Умиротворяющая синева уступает место мрачным оттенкам.

Я прикусываю язык, не желая продолжать этот разговор. Смотрю, как разгулявшийся ветер взъерошивает пряди Егора, а солнце выхватывает золотые нити в платиновых волосах. И вдруг замечаю усталость на его лице. Ту, которую замечала с самых первых дней, потому что он прятал её ото всех кроме меня.

Теперь я это понимаю.

Егор позволял мне видеть себя настоящего. По крайней мере, какую-то часть уж точно.

Но… почему? Чем я могла заслужить это? Мы ведь даже не были знакомы, а он как будто уже относился ко мне по-особенному.

В груди одновременно разливаются тепло и щемящая боль.

Ни за что не поверю, что Егор мог влюбиться в меня с первого взгляда.

Морозов допивает остатки остывшего чая одним глотком. Ставит пустой стаканчик в корзинку, чтобы ветер не унёс его в море, и тоже поднимается, лишая меня возможности смотреть на него сверху вниз.

— Ты бы не осталась в стороне, если бы узнала, что ребёнок Кати болен. Сделала бы всё, что в твоих силах, чтобы помочь ей. Влезла бы в какую-нибудь авантюру, не обращая внимания на то, как это повлияет на тебя. В этом вся ты, София.

Кроме железобетонной логики, в его словах нет ничего. Ни единой эмоции.

На какую-то долю секунды у меня перехватывает дыхание. От осознания:

Егор действительно помог Савиным не из сострадания к чужому горю, а потому что в противном случае это сделала бы я.

Не то чтобы он был обязан, но эта мысль отчего-то ранит.

Помог бы он Кате или кому-нибудь ещё, если бы это не касалось меня? Или остался безразличным к чужому горю?

Ответ на эти вопросы приходит слишком быстро:

Помог бы.

Катя сказала, что с ней связался благотворительный фонд, которым руководит Егор. А это значит, что Морозов итак помогает тем, кому в жизни повезло меньше, чем ему.

— Всё, что касается тебя, Соня, с недавних пор касается и меня, — неожиданно смягчается он и делает шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. — Твоя боль — моя боль. Твоя радость — моя радость. Разве плохо то, что я хочу видеть улыбку на твоём лице чаще?

— Ты следил за мной! — выпаливаю с досадой.

Больше нет смысла отрицать очевидное.

— Я сделал это ради твоего блага, — в его голосе нет ни капли раскаяния.

— И как долго это продолжается? Что ещё ты узнал таким способом?

От внезапной догадки внутри всё опускается.

А вдруг он знает, что я встречалась с Антоном?

Знает и молчит…

— Я тебе не враг, Соня, — Егор пытается взять меня за руку, но я отдёргиваю её, словно обжёгшись.

— Отвечай!

Кербер взволнованно переминается с ноги на ногу. Чует, что я очень расстроена, но не может определить, откуда исходит опасность и от кого меня защищать.

Заметь я это, точно бы умилилась. Но я всецело сосредоточена на Егоре.

— Мы заключили сделку, — отрезает жёстко, вновь надевая маску холодного и циничного Егора Морозова. — Я должен был знать, с кем имею дело и чего ожидать от тебя и твоего окружения. Это вполне нормальная практика для деловых отношений. Предпочитаю держать любую ситуацию под контролем. И не говори, что не замечала этого.

Да, для него это вполне очевидные факты. И теперь я отчасти понимаю, почему он так поступил. Почему следил за мной.

Но это всё равно не ответ.

— Что. Ещё. Ты. Знаешь?

— Я знаю всё, что касается тебя, София, — его слова тонут в шуме прибоя, но я читаю по губам.

Поняв, что прямого ответа так и не дождусь, разворачиваюсь на пятках, и чуть ли не бегом устремляюсь к дому.

Вот и поговорили!

А как хорошо всё начиналось…

Егор не окликает меня. Не просит вернуться. Не пытается догнать. И это режет по сердцу острым клинком.

Кербер бежит следом за мной, привлекая внимание лаем, но я слишком поглощена своими мыслями. И злостью на Егора.

Вот только на самом деле за этим фасадом скрывается страх.

Он ведь никогда не уходил от прямого ответа. Никогда не врал мне.

Значит, сейчас намеренно утаивает что-то.

Да, я не имею права винить Егора за желание умолчать о чём-то — сама не чиста душой. Я пошла на сделку с Антоном за его спиной.

Ради его же блага, но…

Я не выдержу, если узнаю, что Егор играет со мной и моими чувствами, мстя за преданное доверие.