Альбина остановилась у торгового центра и заглушила двигатель. Тишина обрушилась на неё, словно тяжёлое одеяло. Руки всё ещё сжимали руль. За эти месяцы она научилась ждать. Ждать в больничных коридорах, где пахло хлоркой и страхом. Ждать результатов, которых боялась услышать. Ждать звонка врача, когда телефон тяжелел в руке до чугунной гири. Ждать, когда подруга наконец поверит, что жизнь продолжается, даже если кажется, что она заканчивается.

Витрины гудели вечерней жизнью, неон растекался по лобовому стеклу цветными пятнами. Альбина смотрела перед собой, и ветер играл её волосами, бросая светлые пряди на застывшее лицо.

* * *

Она спустилась по лестнице и нажала кнопку лифта. Несмотря на вечер, в торговом центре было многолюдно. На парковке она увидела знакомую машину. Альбина сидела, положив руки на руль. Её огромные глаза, слишком большие для маленького личика с маленьким носиком, смотрели перед собой не моргая. Если бы не тепло заходящего солнца, можно было подумать, что в машине сидит манекен.

— Ты точно уверена, что стоит ехать? — спросила она, опускаясь на пассажирское сиденье.

Кожа сидений была прохладной, почти холодной. Альбина повернула ключ зажигания, и двигатель откликнулся тихим урчанием.

— Да. — Голос звучал хрипло, но решительно. — У нас не так много времени. Золотой час очень короткий. Ника хочет поснимать на улице.

Золотой час. Как иронично. Для кого-то это магическое время суток, когда свет становится мягким и всепрощающим. Для Альбины просто ещё один отсчёт в обратном календаре.

Они ехали в тяжёлом молчании, наполненном невысказанными словами. Альбина думала о парадоксе их поездки: она везёт куратора знакомиться с женщиной, которая умирает, чтобы та могла рассказать о ней другим людям. Через выставку, через снимки, через то мистическое пространство, которое рождается между фотографией и зрителем. Смерть как повод для искусства. Или искусство как последний способ победить смерть.

— Как монтаж? — спросила Альбина, поворачивая руль и пересекая трамвайные пути. Металл зазвенел под колёсами резким, почти болезненным звуком.

— Почти закончили. Остались только те работы, которых ещё нет.

— Ты про те, что мы едем снимать?

— Да. Я понимаю, что это важно, и надеюсь, мы успеем.

Успеем. Альбина кивнула, хотя в глубине понимала: время — единственная роскошь, которую нельзя купить.

Подъехав к студии, Аля набрала номер, подождала несколько гудков.

— Николь попросила подождать, — сказала она, откладывая трубку.

Они сидели в машине, и тишина обволакивала их. Альбина спросила, как бы она хотела, чтобы Николь её сняла.

— Так же, как и других. Настоящей.

Настоящей. А какая она настоящая? Женщина, которая всю жизнь прячется за чужими голосами? Мать, которая боится не успеть дать детям всё самое важное? Или просто человек, который наконец готов посмотреть на себя честно?

Дверь студии открылась, и из неё вышла девушка, невысокая, почти хрупкая, в чёрных джинсах, которые из-за болезненной худобы казались велики. Поверх тонкого топа была наброшена короткая джинсовая куртка, броня против холода, который теперь всегда с ней. Волосы спрятаны под тёмную бандану, прямоугольные очки в чёрной оправе делали её похожей на подростка. Подростка со слишком взрослыми глазами, в которых читались усталость и странная, почти мистическая решимость.

— Привет, девчонки! Наконец-то мы собрались все вместе! — голос Николь звучал удивительно живо, почти радостно.

Она села на заднее сиденье, и салон наполнился её энергией, странной, упорной, как свет свечи на ветру.

— Привет, дорогая. — Альбина протянула руку и осторожно сжала её пальцы. Они были холодными, хрупкими, почти прозрачными.

Глядя на своих спутниц, она поняла: они удивительно похожи. Не внешне, внутренне. Их связывала не только многолетняя дружба, но и то, что возникает между людьми, когда все маски сброшены и тайн больше не осталось. Когда знают друг друга так хорошо, что понимают без слов.

— Может, мне... — начала она, поворачиваясь к Альбине.

— Нет, не стоит, мне здесь удобнее, — улыбнулась Николь, словно прочитав её мысли, и удобнее устроилась сзади.

Как она это делает? Как умудряется видеть людей насквозь?

Машина тронулась, и город за окнами начал меняться, как декорации в театре.

— А ты такая, как я себе и представляла. — Николь подалась вперёд и легко коснулась её плеча. — Спасибо, что согласилась. Мне правда важно, чтобы ты стала частью выставки, не только как организатор. Я уже вижу те кадры, которые хочется получить. Альбина, останови, пожалуйста, давайте начнём отсюда.

Они вышли, и вечерний воздух окутал их прохладой. Пахло летом, свежей листвой и чем-то неуловимо горьким, как ускользающее время.

Николь достала камеру, и что-то изменилось в её лице. Она стала собранной, сосредоточенной, как хищник перед прыжком. Глаза за объективом светились особым светом.

— Просто будь собой, — прошептала она.

Но кто она такая? Вопрос вдруг стал пугающим. Всю жизнь она знала, кто она: дочь, мать, жена, куратор. А теперь, перед этим бездонным глазом объектива, поняла, что вообще не знает себя.