Сердце Ивко отбивало чечетку где-то в районе кадыка, но он уже пообещал, а значит, всё. Точка. Назад пути нет. Вперед и только вперед! А потому, набрав в грудь побольше воздуха — пахнущего ванилью и корицей, что немного успокаивало, — и, придав лицу выражение крайней озабоченности, он прямой наводкой направился к столику, который протирала Лети.

— Прикроешь меня?

Девочка удивлённо приподняла правую бровь.

— Мне нужно буквально на минутку, — затараторил Ивко, нервно оглядываясь на дверь кухни. — У Вилли… Дело… Очень важное дело! — добавил он, дабы слова его звучали весомее. — Но я всё равно мигом, — заверил он. — В общем, если Аннет или София спросят — я за вишнями. Для пирожных. Вон той даме у окна мало показалось, она ещё захотела.

Лети проследила за его взглядом. Дама у окна — сухонькая старушка в чепце — как раз в этот момент с блаженным видом откусывала кусочек медовой коврижки. Никаких вишен на её тарелке отродясь не было.

— Ивко, она ест коврижку.

— Ну так это сейчас она ест коврижку! А потом вдруг захочет пирожное! А у нас на них всех только по одной вишне!

Лети прикусила губу, пряча улыбку.

— Ивко.

Ивко состроил несчастные глаза брошенного под дождём щенка и молитвенно сложил ладошки.

— Ну или сама что-то придумай!

Девочка посмотрела на него укоризненно, но глаза её смеялись. Её явно забавляло его отчаяние.

— Что, например?

Ивко открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Несколько мучительно долгих мгновений его лицо являло собой поле битвы между отчаянием и вдохновением. Вдохновение победило.

— Скажи, что мне понадобилось в уборную! — торжествующе провозгласил он.

Лети склонила голову набок и фыркнула.

— Ивко, уборная в другой стороне.

Торжество на его лице сменилось паникой. Он беспомощно взмахнул руками.

— Ну Лети, ты же вроде не только красивая, но и умная! — выпалил он и… тут же зажмурился.

«Боги. Что. Он. Несёт».

Слова повисли в воздухе — неуклюжие и… ужасно, ужасно двусмысленные. Даже не двусмысленные, а с намёком. С ужасно оскорбительным и несправедливым намёком. Если Лети ему сейчас залепит пощечину, то будет только права.

Он почувствовал, как вспыхнули щеки. Потом уши, потом шея, а потом у него, кажется, начал жар. Нет, не кажется. Он горел. Весь.

Боги! Ему еще никогда не было так… плохо.

Открыть оба глаза он так и не решился. Приоткрыл один — самую щёлочку — и осторожно покосился на Лети.

Которая смотрела на него, сощурившись. Молча. Губы сжаты в ниточку. Выражение лица нечитаемое.

— Я не… Я… у меня и в мыслях не было… Лети, ты очень-очень умная. И красивая. И вообще самая-самая, — принялся бормотать он оправдания, но выражение лица девочки оставалось неизменным и он замолчал.

Секунда.

Две.

Три.

Он готов был провалиться сквозь землю. Готов?! Ха! Не то слово. Совсем не то! Он желал. Мечтал. Молил об этом всех известных ему богов!

И надо же, в кои-то веки, боги его услышали. И сжалились…

— Иди уже, — лукаво улыбнулась ему девочка. Глаза её искрились смехом. — Прикрою.

Ивко выдохнул так, будто не дышал целую вечность, и, стараясь не задеть больше ни одного предмета мебели, рванул к черному входу, пока она не передумала. Или пока он не ляпнул что-нибудь ещё.

— Ты самая-самая лучшая! — опомнившись уже возле запасного выхода, крикнул он, вложив в каждое слово всю свою любовь, благодарность и восхищение.

Дверь тихонько скрипнула, выпуская его во влажную прохладу сада.

Дождь, к счастью, почти прекратился, оставив после себя лишь тяжелые капли, срывающиеся с карнизов, и запах мокрой земли.

— Вилли? — прикрыв за собой дверь, позвал он шёпотом, озираясь при этом по сторонам.

«Странно… — подумал Ивко (Он был уверен, что увидит приятеля, едва только перешагнет порог), — договаривались же...»

Додумать он не успел…

Сначала его внимание привлекло сдавленное злое шипение откуда-то слева. Затем от туда же раздалось — грозное блеяние.

«Грета!» — вспомнил он и, закрыв лицо ладонями, мысленно застонал, боясь даже представить то, что… он сейчас увидит, а потому представлять не стал — просто обернулся на звук, убрал руки от лица и увидел…

Ровно то, чего боялся.

«Боги за что?!»

Уилл висел на заборе, вцепившись в него побелевшими от напряжения пальцами и поджав ноги так высоко, словно под ним разверзлась огненная бездна…

Светлые волосы торчали во все стороны, будто он только что пережил встречу с шаровой молнией. На скуле красовалась полоса грязи, рубаха сбилась набок.

Причина его плачевного и одновременно праведно-возмущенного состояния находилась тут же…

И цель у этой причины была только одна — достать рогами проникшего на охраняемую ею территорию, вора.

Причем вора, в высшей степени, наглого!

Любой другой на его месте уже понял бы, что с ней шутки плохи, и сбежал, а этот недоумок продолжает упорствовать!

Да ещё и её за дуру держит!

За дуру, которую можно подкупить комплиментами!

Ага, сейчас. Вот, если бы он предложил ей, что-нибудь посущественнее, например, яблочко или горбушку хлеба, она бы ещё подумала. Но комплименты! За кого он её принимает? За одну из своих безмозглых кокеток-подружек?! Оскорбленно думала Гретта.

Но Уилл, увы, мысли читать не умел.

— Хоо-роо-шая козочка, — продолжал цедить он сквозь зубы, надеясь задобрить злобную животину. — Кра-а-сии-вая козочка! Доо-брая козочка!

Выбешивая тем самым животину ещё больше.

«Хорошая?! Красивая?! Добрая?! Ну я тебе покажу!» — мысленно негодовала Гретта и с удвоенной энергией колотила рогами и передними копытами по забору, твёрдо намереваясь либо проломить эту хлипкую преграду, либо дождаться, пока наглец свалится сам.

— Гре-эээта! — снова простонал Ивко, на сей раз уже вслух. — Фу! Свой!

Грета остановилась так резко, словно налетела на невидимую стену.

«Фу»?!

Она медленно — очень медленно — повернулась к тому, кого считала другом.

В её глазах читалось столько всего: и недоумение, и обида, и горькое в нем разочарование…

«Фу» говорят собакам, а она… она, разве, она собака?..

«Фу?! ФУ?!! Ты — это серьёзно?! Ты мне в самом деле сказал: «Фу!?»

И ради кого? Ради вот этого, висящего на заборе недоумка?! Это он — свой?! С каких это пор?!

Грета посмотрела на Ивко. Потом на недоумка. Потом снова на Ивко.

«Вот, значит, как? — спрашивал её наполненный горечью взгляд. — Вот она, благодарность? Я тут, понимаешь ли, стараюсь, бдю, охраняю, рискую рогами и копытами, — а в ответ что?

«Фу»?!

Не «спасибо». Не «ты — умница, Грета!». Не «чтобы я без тебя делал, Грета!», а фу?!

Она фыркнула — громко, презрительно, с чувством.

Затем гордо вскинула голову — пусть видит, пусть знает, что она не какая-нибудь там безмозглая скотина, которую можно безнаказанно оскорблять — и отошла в сторону.

Молча.

С достоинством.

Бросив напоследок на предавшего её друга полный укоризны и горечи взгляд.

Ивко тяжело вздохнул. Душа рвалась тут же попросить, вымолить у козы прощение, но…

Его ждал Уилл. И важное дело.

— Можешь слезать, — переведя взгляд на последнего, с очередным тяжелым вздохом, бросил он.

Уилл разжал пальцы и спрыгнул на землю.

— Чтоб я ещё раз... — начал он, поправляя одежду, но осёкся, заметив выражение лица Ивко.

Тот изо всех сил кусал губы. Плечи его предательски подрагивали. Он пытался сдержаться, но воспоминание об отбивающемся от козы приятеле и его жалобное: «хорошая, добрая и красивая козочка» — было сильнее его воли, воспитания и чувства самосохранения вместе взятых.

— Даже не думай, — предупредил Уилл.

— Я не... — Ивко запнулся, издав сдавленный звук, уж очень подозрительно похожий на смех. — Прости! Просто... ты... и забор... и Гретта... — он зажал рот ладонью.

— Краюк, в глаз дам! — предупредил его Уилл.

— Ме-ээээ! — «и я!» — поддержала его Гретта, которая тоже ничего смешного не видела в сцене, где была она, забор и тот, ради кого, с ней обошлись как с собакой!

Ивко видел сузившиеся глаза приятеля, видел, что сверкают они отнюдь не весельем, но ничего не мог с собой поделать — смех распирал его изнутри и рвался наружу…

Пытаясь его сдержать, он зажимал рот уже не одной, а обеими ладонями, но его выдавали плечи и глаза — первые тряслись от смеха, вторые им искрились.

Если бы взглядом можно было испепелить, от него бы уже осталась кучка пепла.

— Краюк, твоё счастье, что ты мне нужен для дела, а то б точно уже убил! — объяснил ему причину того, что оба его глаза всё ещё целы, Уилл.

— Ме-э! — «А я б помогла!» — поддакнула Гретта.

Ивко замотал головой, показывая мимикой и жестами, что он сожалеет о своём поведении, что ещё секунда и он возьмет себя в руки, но каждый раз, когда он открывал рот, чтобы сказать что-нибудь в своё оправдание, из-под прижатых ко рту ладоней вырывались не слова, а сдавленное, булькающее хрюканье.

— Ладно, — Уилл устало провёл ладонями по лицу, после чего вскинул их в жесте капитуляции. Что, впрочем, нисколько не мешало его глазам метать в приятеля молнии. — У меня времени в обрез, хочешь ржать, ржи! Чтоб тебя… — с недовольным вздохом и явным раздражением в голосе «разрешил» он и тут же строго добавил: — И слушай! Кивни, если понял?

До боли закусив нижнюю губу, чтобы снова не прыснуть смехом, Ивко не просто кивнул, а усердно и много раз, прижав при этом ладонь к сердцу.

Уилл огляделся по сторонам — быстро, настороженно, как человек, опасающийся, что его могут подслушать.

Подслушать могла только Гретта. Но и ей, судя по тому, что он наклонился к уху приятеля и поведал свою тайну шепотом, он тоже не доверял:

— Моё дело — сердцесветы!

— Чего-о?.. — Ивко так удивился, что смех оборвался сам собой, будто отрезало. Руки медленно опустились от лица. Вытаращившись на собеседника, с приоткрытым ртом, он, пытаясь осмыслять услышанное, несколько секунд просто хлопал глазами.

— Сердцесветы, — снисходительно-терпеливо повторил Уилл. — Это цветы такие. Которые приносят удачу, наделяют красотой и не вянут неделями. И о которых мечтают все представительницы прекрасной половины нашего города.

Разумеется, Ивко знал, что это за цветы. Ещё бы не знать. О сердцесветах все знают!

— Мечтают все, — продолжал меж тем приятель, — а вот получают единицы! Моя Коллет, например, постоянно сердцесветы в волосах носит, а твоя Лети?..

Вопрос был риторический, но Ивко, перед глазами которого в ту же секунду возник образ благодарно и восхищенно улыбающейся ему Лети с алым цветком в волосах, этого не понял и потому ответил.

— Не знаю.

Уилл всплеснул руками и воздел глаза к небу.

— Не зна-ааю! — насмешливо искривив губы, эхом откликнулся Уилл. — А кто должен знать? — с явным сарказмом в голосе поинтересовался он и тут же сам же на свой вопрос и ответил: — Если не ты! Она твоя женщина или чья? — шагнув к Ивко, ткнул он его пальцем в грудь.

Ивко почувствовал, как жар волной поднимается от шеи к лицу. Щёки загорелись. Что же до ушей, то они запылали так, что он был уверен, что от них валит дым.

— Я… Мы… — начал лепетать он, беспомощно разводя руками и не смея поднять глаз. — Мы не…

— Ясно, можешь не объяснять, — отмахнулся Уилл. — Это ж ты…

Это было настолько правдой — такой простой, неоспоримой, очевидной правдой, — что Ивко даже не обиделся. Лишь опустил голову и тяжело вздохнул.