— Госпожа, — шепчет чей-то голос. Я борюсь с желанием оставить тяжелые веки закрытыми. Все тело ноет после сна на твердом и неровном полу. Хотя, честно говоря, я почти не спала после встречи с призраком.

Когда зрение проясняется, я вижу, как сквозь прутья решетки на меня смотрит юнга Ларк. Ночь наконец уступила место утру, и мягкий свет заливает орлоп-дек, придавая ему слабый золотистый оттенок.

Цепи впиваются в кожу, когда я пытаюсь приподняться и ответить ему, но кожаный ремешок всё еще сжимает мои челюсти, и вместо слов в горле застревает слюна. Ларк хмурится, в его широко распахнутых глазах мелькает страх. Меньше всего на свете я хочу, чтобы этот мальчишка боялся меня. Я пытаюсь улыбнуться ему, но получается жалкая гримаса.

— Я принес вам завтрак, — говорит он, указывая на тарелку с сухарями из муки и воды и соленой рыбой. Должно быть, он просунул ее в клетку, пока я спала.

Один лишь вид еды заставляет мой желудок отозваться глухим рычанием. Если бы я и так не давилась слюной из-за ремешка, я бы начала пускать их прямо сейчас.

— Приказ капитана, — быстро добавляет он. — Но я должен предупредить... возможно, это ваш последний прием пищи, — он запинается. — Если вы, э-э...

Я склоняю голову, глядя на него. Если я что? Если я выполню его нелепые приказы? Если я буду потакать каждой их прихоти как пленница? Я могу придумать сотню причин, почему эта еда может оказаться последней. В этой беспощадной жизни каждый обед ощущался как последний. Ларк переминается с ноги на ногу, его челюсть напряжена, выдавая нервозность. Он забыл? Его глаза расширяются еще сильнее, он оглядывается по сторонам, словно ищет ответ в тенях. Значит, забыл. И он уже понимает, что переспрашивать капитана чревато последствиями для юнги.

— Если будете вести себя хорошо, — выпаливает он, пытаясь придать голосу грубость, подражая лаю капитана. Готова поспорить, это совсем не то, что на самом деле сказал ему Сейбл. Его пальцы сжимаются в кулаки, хотя я знаю, что он сердится на себя, а не на меня. — Ешьте.

Я указываю на ремешок во рту. Он вздыхает, кивает и торопится по крутым ступенькам на главную палубу. Секунды спустя он возвращается с ключом в руке. Похоже, команда не доверяет ему ключ после того, как он помог мне в первую ночь. Замок щелкает, дверь клетки открывается. Он осторожно оглядывает меня, словно я опасный зверь, готовый броситься в любой момент, затем обходит и развязывает ремень. Когда тот падает на пол, я со стоном облегчения разминаю челюсть, двигая ею во все стороны, что было невозможно раньше.

— Не смейте применять на мне свою магию, ведьма.

Ларк отступает из клетки и запирает дверь. Он вздыхает, явно обрадованный тем, что оказался вне зоны моей досягаемости. Несмотря на все его попытки казаться крутым, я вижу, что он напуган, и это чувство мне неприятно. Поэтому я наконец выдавливаю слабую улыбку.

— Ларк, пожалуйста, знай, что я не хочу причинить тебе вреда. Я использовала магию лишь как меру предосторожности. Я не могла рисковать тем, что ты поднимешь шум и сбежится вся команда. И даже ты должен признать, что мой страх перед ними оправдан, учитывая, в какой ситуации я оказалась, когда меня поймали.

Ларк бросает взгляд в сторону, словно проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь. Он снова подходит к клетке и понижает голос: — Так вы действительно ведьма?

— Что-то вроде того, да, — отвечаю я с улыбкой.

— Тогда вы можете нам помочь? — спрашивает он вполголоса, и его глаза ищут ответа в моих, словно он заранее знает, что этот ответ причинит боль.

— Помочь… вам? — переспрашиваю я.

Говорит ли он снова о той нити света, о Глиме? Он открывает рот, чтобы ответить, но тут с палубы по ступеням спускается Грим.

— Довольно, парень, — приказывает он. — Иди помоги Сейнту с пробоинами в трюме.

Пока Ларк поспешно удаляется, я хватаю тарелку, словно дикий зверь, и начинаю запихивать еду в рот. Мне нет дела до того, как я выгляжу. Сухарь — что ж, он твердый, как и ожидалось, но не заплесневелый, что стало приятным сюрпризом. Рыба на удивление хороша. Разумеется, я люблю рыбу. Это было единственное, что я ела до семи лет. Мама настаивала, хотя отец был не в восторге. Не помню точно почему, но полагаю, он хотел, чтобы я знала жизнь, отличную от жизни сирены. Мы едим ее сырой, а не приготовленной, как предпочитают люди, и голова — самая вкусная часть. Я проглатываю ее почти не жуя.

Грим тихо смеется и прислоняется к прутьям решетки.

— Я принесу еще позже. У нас ее полно. Команда сначала будет есть свежие продукты, которые мы «организовали» в Канторе.

— «Организовали»?

— Украли, — отвечает он, пожимая плечами и сдерживая улыбку.

Я поднимаю взгляд, встречаясь с его ореховыми глазами.

— Спасибо, — бормочу я, удивляясь тому, насколько слабо звучат эти слова.

— Мы покинем Море Корон через пару дней, и при прохождении Интермарии ожидаются сильные течения. Полагаю, капитан захочет поговорить с тобой до этого. Но должен предупредить, девчонка: настроение у него скверное.

— А у него вообще бывает хорошее настроение? — бросаю я вызов и тут же жалею об этом.

Он выпрямляется и смотрит на меня так, словно я оскорбила его лично, а не его капитана. Секунду он кажется рассерженным, но затем его взгляд смягчается. Моргнув, он отводит глаза, и его поза становится менее напряженной. Когда он снова встречается со мной взглядом, на его губах играет слабая улыбка. Я тихо выдыхаю с облегчением.

— Иногда, девчонка. Надеюсь, ты когда-нибудь это увидишь.

Я киваю и смотрю ему вслед, а затем замечаю кожаный ремешок у своих ног. Он не надел его обратно. Я раздумываю, стоит ли использовать свой гул, но далеко я всё равно не уйду. Мы посреди Моря Корон, и если он прав насчет близости Интермарии, то поблизости нет ни одного острова.

Поэтому я сижу и жду, как послушная пленница.

Сгорая от скуки, я пересчитываю шпангоуты корабля.

— Шестьдесят пять, — бормочу я, лежа на спине. Должно быть, прошли часы с тех пор, как Ларк принес мне еду, и я прибегла к отчаянным мерам, чтобы не уснуть.

— Уже скучаешь, рыбка?

Черт возьми. Это не тот голос, который я хотела бы слышать. Его голос. Капитан. Сейбл. Я сажусь и оборачиваюсь к нему; он стоит прямо перед моей затхлой клеткой. Пульс подскакивает, воздух застревает в горле. Клянусь морями, у этого человека талант до смерти пугать меня. На нем черный сюртук, а на голове — треуголка, отбрасывающая тень на лицо. Белая льняная рубашка распахнута, открывая вид на широкую грудь, и я ненавижу то, как сбивается мое дыхание при этом зрелище. На шее слоями висят амулеты, похожие на вырезанные из кости. Под глазами темные, глубокие фиолетовые круги — похоже, прошлую ночь он провел без сна. Его темные спутанные кудри покоятся на голове, словно корона. Если бы он не был пиратом и моим тюремщиком, я, возможно, сочла бы его красивым. К несчастью, он и то, и другое. И один его вид воспламеняет меня чистой яростью.

— В этой отвратительной клетке у узника очень мало развлечений, уверена, даже ты это понимаешь, — мой голос дрожит, но я держу подбородок высоко. — Нет нужды держать меня взаперти, как животное. Я не причиню вреда и покину ваш корабль, как только представится возможность.

Я медленно поднимаюсь, чтобы оказаться ближе к уровню его глаз, но он все равно остается таким высоким, что мне приходится запрокинуть голову, чтобы взглянуть на него, и я одариваю его своим самым свирепым взглядом.

— С чего ты взяла, что мы вообще зайдем в какой-нибудь порт? — спрашивает он, и на его лице расплывается ухмылка. Вот опять этот дразнящий тон, от которого у меня мурашки бегут по коже.

Я сужаю глаза еще сильнее, но он не отводит взгляда ни на секунду. Жар расползается по моей шее, но я не моргаю первой. Я не могу устоять перед вызовом, вспыхнувшим в его глазах.

— А с чего ты взял, что мне нужна гавань? Я с радостью пройдусь по доске, как только увижу берег.

Мой ответ застает его врасплох; его глаза расширяются лишь на мгновение, прежде чем он возвращается к прежнему суровому выражению лица.

— Я не веду переговоры со своими пленниками, — говорит он. — Но ты ответишь на мои вопросы, когда я, черт возьми, их задам.

Он поворачивается, чтобы придвинуть стоящий рядом табурет к клетке, но вместо того, чтобы сразу сесть, сначала изучает меня, словно что-то во мне кажется ему неправильным. Его взгляд скользит по моим белым волосам, по чешуе, а затем задерживается на раненой ступне. Если он и замечает испачканную кровью повязку, то не комментирует это. Только после этого он опускается на табурет, упираясь локтями в колени, со слабо сцепленными пальцами. Он выглядит собранным, но напряжение в линии его плеч выдает обратное.

— Кто перерезал швартовый конец? — спрашивает он, слегка подаваясь вперед.

— Я не понимаю, о чем ты, — осторожно отвечаю я. Если я скажу ему, кто это сделал, это вызовет лишь еще больше вопросов.

Его челюсть сжимается.

— Ты была на том причале, — продолжает он. — Мой корабль не дрейфует на свободу случайно. Кто-то отвязал его. — Его глаза слегка сужаются. — Я видел через окно в своей каюте, как ты убегала от нескольких мужчин.

Нежеланные воспоминания прокрадываются в мой разум: их голоса, сапоги, барабанящие по палубе вслед за бешено бьющимся сердцем.

— Я не была с ними, — говорю я, избегая его взгляда.

— Я не это спрашивал, — отрезает он. Его взгляд смещается к задней части моей клетки, на мгновение теряет фокус, а затем снова впивается мне в лицо. Он резко встает, табурет с неприятным скрежетом елозит по доскам.

— Кто, — он делает глубокий вдох носом, а затем так же медленно выдыхает, — были те люди?

Прикусив губу, я лихорадочно ищу правдоподобное объяснение, в которое он мог бы поверить, но в голову ничего не приходит.

— Охотники.

Его взгляд становится острее.

— Охотники на что, если быть точным?

У меня перехватывает дыхание. При моем замешательстве его губы кривятся в усмешке, словно он уже ухватился за край маски лжи, которую я так старательно создавала, и может сорвать ее с моего лица, когда только пожелает.

— На что они охотятся? — давит он, подходя ближе к прутьям.

Корабль внезапно взмывает вверх, а затем резко падает, и впервые за всё время он теряет равновесие. Его глаза снова метнулись в сторону, к пустому пространству рядом с лестницей, словно он что-то там искал.

— Они охотятся… на разное, — говорю я, хмуря брови и пытаясь разглядеть то место, куда он так упорно смотрит.

— Недостаточно хороший ответ, — тянет он. Его пальцы сжимают железо решетки, словно ему нужна точка опоры. — Ты подчинила Ларка своим пением. У тебя чешуя рассыпана по этой красивой, бледной коже. И ты смеешь лгать мне, что ты ведьма. — Его голос понижается. — Что? Думала, я не замечу?

В его глазах вспыхивает гнев, прежде чем они темнеют до черноты.

— Ты мне лжешь, — говорит он, и голос его звучит сухо и напряженно.

— Я не могу иначе, — шепчу я, и даже мне самой этот голос кажется слабым и неправдоподобным.

Его губы сжимаются в тонкую полоску. Я вижу, что терпение его на исходе. Когда он тянется к замку, я отступаю назад, пытаясь увеличить расстояние между нами. Дверь со стоном открывается, и он делает шаг в клетку. Мои пальцы сжимаются в кулаки, я оцениваю пространство за спиной — стена уже слишком близко. Есть только одна причина, по которой он мог открыть эту дверь: он пришел вырвать из меня правду.

— Ты всерьез рассчитываешь, что я в это поверю? — он начинает кружить вокруг меня медленными, расчетливыми шагами. — Что ты всего лишь какая-то безобидная ведьма с тягой к чешуе? Уверен, ты сама понимаешь, как абсурдно это звучит.

Я не смею пошевелиться. Даже дышать боюсь. Конечно, он мне не верит. Я и сама не верю собственной лжи. Я прикусываю язык, заставляя себя молчать, хотя каждый инстинкт внутри кричит — бежать, оскалить зубы, сделать хоть что-то.

— Видишь ли, моя сестра — морская ведьма, — продолжает он, и его слова звучат чуть тише. Он останавливается у меня за спиной, и от его близости меня пробирает дрожь. — Так что я чертовски много о них знаю. И я знаю наверняка: они не могут выбирать облик по своему вкусу. Моя сестра, если бы могла, выбрала бы прекрасную, сияющую чешую. Но вместо этого она застряла в форме живого рифа.

Он продолжает кружить вокруг меня.

— Так что попробуй снова, — говорит он, внезапно замирая.

Мое сердце бьется так громко, что он наверняка его слышит, учитывая, как близко он стоит.

— Кто ты? — спрашивает он, сузив глаза до узких щелочек. — Кодекс требует трибунала. Но я не терплю лжецов, и я не могу рисковать, оставляя тебя на борту, если не знаю, кто или что ты такое. Поэтому советую прекратить лгать, если не хочешь, чтобы я отрезал твой язык и скормил его рыбам.

Мое дыхание становится тяжелым. Пиратский трибунал. Отец рассказывал мне о них. Один член команды совершил ошибку — мне не сказали, какую именно, — и все они голосовали, решая его судьбу. Его бросили на крошечном островке посреди моря. Грим не лгал, когда говорил, что у капитана дурное настроение. Я вспоминаю слова призрака — о том, что я должна сказать ему правду. Несмотря на это, я думаю о том, чтобы снова соврать, выдумать что-то еще, создать новую ложь, чтобы спрятаться. Но я знаю: он распутает каждую ниточку моей лжи, пока всё полотно не расползется у него в руках.

— Я… — Горло перехватывает.

Он ждет, расставив ноги, словно человек, готовящийся к удару. Он уже знает, кто я. Я вижу это по тому, как он внимательно наблюдает за мной, словно только и ждет подтверждения. Если я произнесу это, пути назад не будет. Никаких притворств. Мой язык кажется свинцовым, и мне кажется, что в тот момент, когда я произнесу это вслух, земля уйдет у меня из-под ног.

— Я сирена.