Боль выбивает воздух из легких, а сухость стягивает кожу, заставляя нежную поверхность моей чешуи твердеть и ныть.

Я не помню пути сюда.

Остались лишь фрагменты — разрозненные куски без порядка и смысла. Воздух был удушающим в трюме корабля, где они держали меня в тесной клетке, словно беспомощную рыбу. Они время от времени небрежно плескали на меня соленой водой, едва ли достаточно, чтобы поддерживать жизнь. Влага испарялась слишком быстро, и я несколько раз была на волосок от смерти, спасаясь лишь благодаря кружкам воды, которые они выливали на меня.

Я всегда представляла день своей трансформации самым счастливым днем в жизни, и, по правде говоря, никогда не переставала цепляться за эту надежду. Какое-то время, совсем недолго, так оно и было. Тот самый первый проблеск, та блаженная боль, вид мерцающей чешуи — всё это ощущалось как начало моей настоящей жизни.

Но, возможно, это было началом конца.

По мере того как сознание проясняется, я всё острее чувствую неестественное напряжение, тянущее всё тело. Веревки врезаются в плоть на запястьях, делая любое движение невозможным. Но именно сама поза посылает волны боли, разрывающие меня изнутри.

Я вишу вниз головой. Давление мгновенно концентрируется в черепе, а мой хвост, закрепленный где-то сверху, принимает на себя весь мой вес. Каждое крошечное движение отзывается агонией во всей его длине.

Сквозь боль доносятся голоса: одни близко, другие — глухо и далеко. Обрывки разговоров достигают меня, обсуждая цены и стоимость товара. Я заставляю себя открыть глаза шире, игнорируя резкий протест пересохших век. Глубоко внутри я уже знаю, что меня ждет. Для сирены в человеческих руках всегда был только один финал.

Рынки.

Я снова на Аурелите.

Прилавок напротив, как и все остальные, расположен на деревянной платформе, возвышающейся на толстых сваях. Под ним море отступило, обнажив широкую полосу морского дна. Рыба разложена неровными рядами, их тела распороты, обнажая бледную окровавленную плоть. Их стеклянные глаза смотрят в пустоту, не видя ничего, а рты застыли в немом протесте. Между ними лежит хвост сирены, его рваный край почернел там, где кровь уже начала сворачиваться.

Мой желудок яростно сжимается. Я давлюсь кляпом, глубоко засунутым между зубов, разрывая раны в горле, которые едва успели затянуться. Я думаю о той сирене, которой принадлежал этот хвост, и о том, нашла ли она хотя бы покой в морской пучине перед тем, как всё закончилось. Мое тело содрогается, натягивая веревки — не только от того, что сделали с ней, но и потому, что я понимаю: это именно то, что они уготовили мне.

Голос прорезает туман моих мыслей.

— Ну, ты только посмотри на это?

Я заставляю глаза сфокусироваться на двух фигурах передо мной, стоящих у основания прилавка, их сапоги широко расставлены на влажном дереве. Я узнаю этот голос где угодно.

Гримсбейн, Крыса.

Он выглядит в точности как в моих воспоминаниях: похожий на старого, слизистого угря, покрытого слоями потертой кожи. Его глаза опускаются, встречаясь с моими, и мерзкая улыбка расползается по его лицу, обнажая кривые желтые зубы.

— Долго же ты добиралась, — говорит он, явно довольный собой.

Рядом с ним стоит другой охотник, которого я знаю не хуже — шире в плечах, но такой же омерзительный. Его взгляд медленно скользит по моему телу, останавливаясь на веревках, которыми привязан мой хвост.

Ярость колышется под кожей, и я сжимаю руки в кулаки. Они охотились на меня всю мою жизнь, по всему этому проклятому морем острову, и мне всякий раз удавалось ускользнуть. Полагаю, у меня было достаточно практики. Но теперь они стоят здесь, глядя на меня так, будто я для них — не более чем чешуя и кровь. Деньги.

Странно, как раньше моя сирена была отдельной, темной частью меня, где-то глубоко внутри, где я держала ее взаперти. Теперь она живет в самом центре моего существа, ее присутствие вплетено в каждое мое волокно. И что самое важное — она не отшатывается от мужчин, стоящих передо мной. Я хочу, чтобы они сдохли на дне морском, где их тела будут отданы во власть времени и приливов, пока от них не останется ничего, что когда-либо касалось меня.

Охотник переминается с ноги на ногу, с беспокойством наблюдая за тем, как меняется мое выражение лица.

— Держим ее до темноты, — говорит он, и его тон становится серьезным. — Если кто-то сделает стоящее предложение, продадим целиком. А если нет… — Его взгляд на мгновение скользит по хвосту, выставленному напротив, а затем возвращается ко мне. — Всегда есть и другие варианты.

Второй кивает.

— Хотя чешуя стоит дороже, пока она свежая, — бормочет он. — И кровь тоже, смотря в какой день…

Их разговор становится невнятным, когда мой взгляд опускается на их грудные клетки, где ровно бьются сердца, качая кровь. Я знаю: моими когтями я могла бы вырвать их одним чистым движением. Это не потребовало бы больших усилий. В своей ослепляющей ярости я могла бы даже подумать о том, чтобы съесть их, как это делают сирены темных вод, сделав исключение для этих отвратительных подобий людей.

Позади них кто-то привлекает мое внимание.

Фигура задерживается у прилавка напротив, закутанная в плащ, который ниспадает с плеч длинным, струящимся водопадом глубокого изумрудного цвета; ткань поглощает свет, вместо того чтобы отражать его. Она ждет, словно понимает, что внезапное движение привлечет ненужное внимание. Что эти люди — одни из самых опасных здесь.

Затем она поднимает голову.

Тихий вздох вырывается из моего горла, но он полностью поглощается тканью кляпа.

Кайлия.

Я узнаю ее где угодно — по этим темным, всезнающим глазам и по тому, как ее волосы липнут к плечам, словно густое масло.

Она поднимает руку и осторожно прижимает палец к губам, а затем кивает на балку рядом с собой.

На ней прибит лист пергамента, края бумаги свернулись. Хотя они не смогли передать его черты идеально, я все равно узнаю это лицо. Я никогда не смогла бы забыть этот слегка искривленный нос и темные кудри — не в этой жизни, во всяком случае. Сейбл, набросанный углем. Под ним — другие листы, накладывающиеся друг на друга. Грим, Найтгласс и все остальные, кого я успела узнать и полюбить. Под каждым изображением — жирная красная надпись, которую я видела расклеенной по всему острову на таких листовках, пока росла.

Разыскивается.

Я моргаю, пытаясь сдержать слезы. Он не может прийти сюда. Он не придет за мной. Даже если бы этой бумажки не существовало и здесь его не ждала бы смерть, море уже вцепилось в него своими когтями. Оно уже призвало его домой, прежде чем мы достигли Моря Первой Песни. Я не смогла вернуть его тень, и этим приговорила его к смерти. Вероятно, он сейчас снова в Море Костей, перелезает через леера, чтобы утопиться, как и все остальные потерянные души. И самое страшное? Он сделает это совсем один, потому что я была достаточно глупа, чтобы сдержать свое обещание и сначала спасти его команду.

Пока Кайлия пробирается по деревянному мостику к моему прилавку, я замечаю кораллы, повторяющие контуры ее силуэта. Любой проходящий мимо человек не понял бы, что скрывается под плащом, но если знаешь, на что смотреть, их нельзя ни с чем спутать. Она останавливается передо мной, и слеза падает из моих глаз прямо на темные доски под моей головой. Кто-то пришел за мной. Ее взгляд скользит по моему телу, изучая мою новую форму без узнавания, пока не достигает лица, где она задерживается на мгновение.

— Поверните ее, — говорит она.

Гримсбейн переносит вес с ноги на ногу, его брови ползут вверх от подозрения, а губы сжимаются в тонкую линию.

— Собираешься купить?

Кайлия слегка склоняет голову набок, молча изучая меня прищуренными глазами.

— Смотря что. В этой уже почти ничего не осталось, — отвечает она. — Выглядит так, будто одной ногой уже в могиле.

Охотник рядом с ней фыркает и делает шаг ближе, его рука сжимается на веревке, привязанной к моему хвосту.

— Она стоит больше, чем ты можешь себе позволить, ведьма.

— Я хочу ее, — говорит она, и в ее голосе нет ни тени покорности.

Он смеется и резко дергает веревку вниз. Боль пронзает мой хвост, отдаваясь в самом черепе, и я вгрызаюсь в кляп, заглушая крик.

— Для чего?

Выражение лица Кайлии не меняется, но я вижу, как напрягаются ее плечи под тяжелым плащом.

Она вскидывает подбородок.

— Это не твое дело.

Его хватка на веревке крепнет, он выпрямляется, становясь угрожающе высоким.

— Я не продаю ведьмам, — сплевывает он.

Когда Кайлия никак не реагирует, охотник поворачивает голову, услышав, как кто-то окликнул его сзади. Его внимание переключается. Кайлия делает шаг ближе — достаточно близко, чтобы я могла разглядеть тревогу в ее глазах.

— Он здесь, — шепчет она, едва шевеля губами, и ее взгляд мечется между охотником и мной.

У меня перехватывает дыхание, и я тут же ищу глазами Сейбла в толпе рынка, который сейчас гудит, как растревоженный улей. Воздух наполнен криками торговцев, звоном монет и скрипом телег, катящихся по докам. Но нет ни следа моего темноволосого капитана-пирата.

Я быстро качаю головой, снова встречаясь с ней взглядом. Он не должен быть здесь.

Что-то мелькает в ее глазах, и уголок ее рта приподнимается в усмешке.

— Ты же знаешь, какой он упрямый. Даже море не смогло удержать моего брата, когда он решил найти тебя.

Охотник поворачивается обратно к ней, его лицо искажено гримасой ярости.

— Кажется, я велел тебе убираться, — говорит он. Его рука ложится на рукоять ножа; безмолвное предупреждение тяжким грузом повисает в воздухе между ними. — Я не стану продавать таким, как ты.

Кайлия изучает его мгновение. Она поднимает голову, ее челюсть сжимается, когда она встречается с ним взглядом. В ее глазах нет страха, лишь клубящаяся тьма презрения.

— Я дам тебе двести золотых соверенов.

Даже люди на соседних платформах оборачиваются на эту цифру, их голоса смолкают. Такое золото может изменить всё для простого человека, вроде этого охотника. Оно покупает корабли. Оно покупает жизни. Свободу.

Гримсбейн издает тихий свист.

— Щедрое предложение, — говорит он, хотя в этом слове нет ни грамма благодарности. Его глаза снова пробегают по ней, по плащу и едва различимым очертаниям под ним. — Но недостаточно.

— Триста, — бросает она, будто это сущие пустяки.

— Ты не понимаешь, — отвечает он с гадкой ухмылкой. — Я не стану продавать тебе.

Когда я перевожу взгляд вверх, его ладонь опускается ниже, туда, где веревка перехватывает мой хвост, и его грязные пальцы тянутся к моей чешуе.

— Если ты еще хоть раз дотронешься до нее, — раздается голос у него за спиной, — я отрежу эту руку и запихну тебе в глотку.

Охотник замирает. Он медленно оборачивается, мышцы его лица напрягаются, пока он лихорадочно ищет владельца голоса в толпе.

Никого.

Но я инстинктивно знаю, кому принадлежит этот зловещий голос, и позволяю ему окутать мое израненное тело, словно густым, сладким медом. С бешено колотящимся сердцем я обвожу взглядом толпу, разыскивая пирата, достаточно безумного, чтобы ступить на земли людского короля только ради меня. Ради обреченной сирены, которую уже невозможно спасти.

Я узнаю его по осанке. Высокий, широкоплечий, лицо скрыто в тени капюшона, натянутого до самых темных бровей.

Затем он поднимает голову.

Отбрасывает капюшон назад.

Мой пульс пропускает удар.

Сейбл, ты глупый, такой глупый пират.

Когда Гримсбейн узнает его, уверенность покидает его лицо вместе с краской.

— Ты, — шепчет он.

Сейбл не отвечает, его взгляд прикован к руке охотника, что сжимает мой хвост в том месте, где его удерживает веревка. Он делает медленные, уверенные шаги в мою сторону. Я извиваюсь, когда он приближается, крича сквозь ткань кляпа, чтобы он был осторожен.

Когда охотник вонзает пальцы в мою плоть, я вскрикиваю от боли. И тут начинается настоящий ад. Сейбл сбрасывает плащ и одним стремительным движением выхватывает саблю. Его рука описывает чистую, решительную дугу — сталь вспыхивает в свете фонарей, прежде чем с отточенной точностью рассечь плоть и кость. Кисть охотника падает, отделенная от него так чисто, что на мгновение он даже не осознает, что она больше не держится на его руке.

Кровь хлыщет из раны бурным потоком, приводя мою сирену в восторг. Его крик разрывает рынок, когда он отшатывается назад, привлекая внимание людей с соседних прилавков. Вскоре они окружают нас. Когда еще один охотник бросается на Сейбла, тот сокращает дистанцию двумя широкими шагами и снова поднимает клинок. Их оружие сталкивается с резким звоном, и вскоре мужчина издает сдавленный стон под натиском силы Сейбла. Резким поворотом запястья он выводит охотника из равновесия, а затем бьет его рукоятью по голове, заставляя врезаться в деревянные столбы рядом с прилавком.

Вокруг нас хрупкая иллюзия порядка рушится под напором внезапного насилия. Еще больше мужчин откидывают капюшоны, открывая лица, которые я знаю так же хорошо, как свое собственное.

Первым я узнаю Грима — прежде всего по топору, который он носит с собой. Он выхватывает его из-под плаща и вонзает в грудь ближайшего охотника; от удара того сбрасывает с платформы. Найтгласс появляется рядом с ним, его клинок уже капает кровью, и он бросается в бой с одним из людей охотника.

Следом выходят другие члены экипажа «Ноктис», мгновение назад скрывавшиеся среди купцов и покупателей, — теперь они шагают вперед с обнаженной сталью. Я узнаю Найтгласса, Мэтча и даже кока.

Они все пришли за мной.

Кайлия тянется к веревке над моей головой, ее пальцы быстро работают, развязывая узлы.

— М-мм! — кричу я сквозь кляп, когда фигуры в ярко-красных мундирах пробиваются к нам с окраин рынка. У некоторых руки уже лежат на оружии, пальцы сжимают рукояти мечей, хотя большинство вооружены ружьями. Острыми, холодными глазами они сканируют хаос, выискивая, кого убить первым.

Королевская стража.

Кайлия бросает на них быстрый взгляд, между ее бровей залегает едва заметная складка.

— Брат! Стража! — кричит она Сейблу, который схватился с противником размером с гиганта. Его взгляд на секунду мечется в сторону гвардейцев, прежде чем он снова сосредотачивается на нападающем. Если они схватят его, его вздернут на виселице еще до заката. Мысль о том, что они накинут петлю на его шею, вызывает у меня физическую тошноту, и я давлюсь рвотным позывом. Я отказываюсь верить, что хоть малейший шанс на это существует.

Кайлия подбирается к Гримсбейну, который теперь лежит на земле, пытаясь спастись от смерти и прижимая руку к обрубку, и тянется к тонкому, как игла, ножу, висящему на шнурке у него на шее. Флейта. Тот самый инструмент, что должен был стать моим концом, теперь вот-вот перережет веревки, сковывающие меня.

— Сейбл! — снова кричит она, выдергивая кляп у меня изо рта. — Тебе придется поймать ее! Этот хвост выглядит тяжелым!

Взглянув на меня, она криво усмехается:

— Без обид.

— Никаких обид, — хриплю я, и слова с трудом продираются сквозь пересохшее горло.

Гигант бросается на Сейбла, целясь клинком ему в ребра, но капитан уворачивается еще до того, как удар достигает цели, и вонзает свою саблю вперед, рассекая врага от плеча до груди. Я улыбаюсь.

Он жесток. Он неумолим и бесстрашен. И он — мой.

Внезапно веревка рвется, и я падаю. На одно пугающее мгновение под моими ногами не оказывается ничего, кроме неизбежности удара…

А потом он ловит меня.

Его руки смыкаются вокруг меня с такой силой, что из моих легких вышибает остатки воздуха. Мой хвост бесполезно свисает между нами, запястья все еще связаны, тело слабо, и все же он держит меня так, будто я ничего не вешу.

Его рука нежно поддерживает меня за затылок. Мир вокруг нас замирает. Весь хаос, все насилие и боль этого мгновения отступают, и остаемся только мы, глядящие друг другу в глаза так, словно и не надеялись когда-либо встретиться вновь. Вопреки всему, он здесь, живой, с бьющимся сердцем. И он держит меня.

— Я же говорил, — тихо произносит он, и его лицо озаряет нежная улыбка, — что найду тебя, милая.

Я могу лишь дрожаще улыбнуться в ответ, пока его слова оседают где-то глубоко внутри, в месте, которое так долго пустовало. Мои пальцы сжимаются на грубой ткани его плаща, притягивая его ближе.

— Я…

Попытка заговорить отзывается болью в открытой ране моего саднившего горла. Его рука меняет положение, большой палец проводит по задней части моей головы.

— Тш-ш, — шепчет он.

Звук его голоса мягче всего, что я когда-либо от него слышала — мягче моря в полное безветрие. Я снова открываю рот.

— Не надо, — говорит он.

Я сглатываю, подавляя слова. Я хотела поблагодарить его. За то, что пришел. За то, что выбрал меня — даже сейчас, даже здесь. За то, что посчитал меня стоящей того, чтобы спасти.

Он слегка опускает голову, и его лоб почти касается моего.

— Я знаю, — говорит он.

Позади нас раздается топот сапог по дереву, а затем безошибочно узнаваемый треск выстрела — первая пуля рассекает воздух. Сейбл поворачивает голову, его тело уже напряжено в ожидании следующего выстрела.

Красная стена тел с винтовками наперевес пробивается вперед, из стволов вьется дым. Толпа в панике разбегается, повсюду раздаются крики, торговцы бросают свои лавки.

И тут вперед выходит Кайлия.

Она поднимает руку в сторону пустующего морского дна под нами, медленно растопыривая пальцы, словно тянется к чему-то, скрытому в глубине. Что именно она берет оттуда — я не вижу, но чувствую это костями. Древняя сила, та самая магия, что я ощущала в утробе моря. Она направляет руку на приближающихся гвардейцев, которые колеблются, видя женщину, так смело вставшую на их пути, прямо под дулами замолчавших ружей.

Они все замирают, пока один из стражников не делает шаг вперед, вытянув ружье и целясь ей в лицо.

— Стреляйте! — командует он. — Хватайте пирата…

Ружье выскальзывает из его рук. Я вскрикиваю, когда бледный коралл прорывается сквозь его мундир, пронзая плоть и ткань, разрастаясь и ветвясь в молчаливом отрицании жизни, которая некогда наполняла его тело. Он не кричит. Он смотрит прямо перед собой пустыми глазами, пока внутри него расцветают кораллы. Вскоре они поглощают его целиком, распространяясь дальше зазубренными формами, создавая барьер между стражей и нами.

Кайлия поворачивает голову, ее глаза — бездонная чернота.

По тому, как меняется вся ее осанка, и по глазам, черным, как бездна, кажется, будто само море взяло под контроль ее существо.