Сила отзывается жадным потоком, словно бочка, переполняющаяся водой, когда в нее бросают что-то тяжелое. Она скользит сквозь меня, подобно течению, нашедшему свой путь, заполняя пространства в моем теле, которые кажутся слишком маленькими, чтобы удержать ее. Мои руки леденеют, когда она давит на мои, рожденные морем кости.

Сейчас.

Я должна петь сейчас, дать ей выход, как я делала, когда пела для Сейбла.

Я открываю рот и выпускаю первую ноту на свободу. Она вибрирует, проходя сквозь ребра и позвоночник, через подошвы ног, уходя вглубь корабля, словно пытаясь найти дорогу обратно в воду.

Пещера возвращает звук мягким эхом. Оно удваивается, утраивается, а затем повторяется снова и снова, подобно тому, как часто звучал голос тени Сейбла. Я понимаю, что это не совпадение. Это место создано для песни сирены.

Глаза Мэтча расширяются, когда его тень устремляется вперед, полностью отделяясь от его фигуры. Она тянется ко мне без колебаний, словно знает, чего я пытаюсь добиться. Его темные руки вцепляются в мое плечо, как тонущий человек, отчаянно хватающийся за воздух в попытке выжить.

Это ощущается как смерть.

Я вспоминаю слова тени Сейбла и натягиваю еще одну струну своей силы. Мой голос звучит твердо, пока я фокусируюсь на Мэтче, на его физическом, дрожащем теле. Вернись домой. Я пытаюсь приказать, но тень сопротивляется притяжению моей песни, извиваясь и корчась в захвате моей магии.

Мэтч стискивает зубы, когда его тень наконец отпускает меня и бросается к нему.

Из его груди вырывается звук — сдавленный стон, подтверждающий его боль.

Голос Сейбла прорезает воздух:

— Держись.

Глаза Мэтча мечутся к капитану, потом обратно ко мне, и он снова кивает, давая понять, что я должна продолжать.

На следующей ноте горло сжимается. Сила давит вверх, требуя выхода, но я должна сдерживать ее, и мне придется удерживать ее еще какое-то время.

Тень Мэтча изгибается, истончается и съеживается. Ее руки мечутся по доскам палубы, как голодное пламя, в отчаянии тянусь к другим теням.

Затем ее рывком тянет обратно к нему, словно натянутый и резко отпущенный канат.

Молодой пират вздрагивает, будто его ударили под дых, и издает сиплый вздох. Тень врезается в его ноги, впитывается, поднимаясь вверх, и наконец исчезает в нем. Его глаза на секунду закатываются, становясь темными, как черные жемчужины, а затем снова фокусируются.

Кто-то из пиратов ахает, видя внезапное спокойствие парня, а я заставляю свой голос перейти в гул. Мэтч смотрит на меня сияющими глазами, робко кивает и, пошатываясь, отходит в сторону.

Легкое прикосновение к локтю заставляет меня вздрогнуть.

— Ты сделала это, — шепчет он мне на ухо.

Я не могу посмотреть на него, потому что, если сделаю это, моя внутренняя сирена может решить, что он — следующий. Я должна сдержать обещание, а единственный способ сделать это — полный контроль.

Я сглатываю, преодолевая пульсирующую боль в горле, и фокусируюсь на очереди впереди.

Выступает следующий.

Он старше Мэтча, шире в плечах. Его тень уже стоит рядом с ним, не пытаясь вырваться или сбежать. Напротив, она выглядит устойчивой и непоколебимой, словно пустила корни в доски палубы.

Это будет гораздо сложнее.

Я вдыхаю снова. Сила всё еще там, свернувшаяся кольцом за грудиной, но теперь она больше не кажется бесконечной или нетронутой. Тяжесть, напитанная солью, внутри меня смещается, и я внезапно остро осознаю её границы — тот предел, которого мне не хочется достичь.

Его тень пытается закрепиться, сопротивляясь моему притяжению, поэтому я тяну сильнее, натягивая еще одну струну. Мой голос пронизывает его волю, и наконец тень вздрагивает.

Она возвращается к своему владельцу медленным, неохотным движением. Он отходит в сторону без единого слова, и вперед выходит следующий.

По одному.

Я нахожу ритм в своей песне.

Зов. Сопротивление. Тяга. Возврат.

С каждым разом, когда я пою, боль в горле усиливается. Сила больше не ощущается как струны. Теперь это тяжелый канат, который я должна протащить через узкое пространство, обдирая при этом всё внутри.

После седьмой тени за глазами пульсирует тупая боль. Я часто моргаю, пытаясь сосредоточиться на стоящих передо мной мужчинах и на их тенях, бродящих по палубе.

После десятой мой голос начинает хрипеть.

Сейбл остается за моей спиной, молчаливый, если не считать приказов. Его невозмутимость — это одновременно и утешение, и давление. Я чувствую его взгляд на затылке: он знает, что я уже на пределе.

— Пей, — говорит он и вкладывает мне в руку мех с водой. Я жадно глотаю, закрывая глаза, пока холодная жидкость замораживает горло, а затем отдаю мех обратно, не глядя на него.

Тени становятся всё более упрямыми, а их всё еще так, так много. Грим до сих пор в конце очереди, скрестив руки на груди, с лицом, словно высеченным из камня. За ним — Найтгласс, который не спускает глаз с Ларка, тихо стоящего в стороне.

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти наверняка вонзаются в кожу, но я потеряла всякую чувствительность. Горячая жидкость течет из носа, пачкая губы. Я сразу узнаю привкус железа. Кровь.

Он велел мне спасать его команду в первую очередь. Но я больше не буду следовать его приказу. Я не стану спасать тех, кто голосовал за мою смерть, раньше тех, кто был ко мне добр.

— Найтгласс, — говорю я, и мой голос снова звучит ровно. — Ты следующий.

Сейбл не протестует, как и остальная команда. В конце концов, он отец Ларка.

Найтгласс на мгновение выглядит растерянным, но, бросив взгляд на сына, делает шаг вперед.

Я коротко улыбаюсь ему, а затем вытираю кровь тыльной стороной ладони.

— Не переступай черту ради меня, дева, — говорит Найтгласс. — Моя тень ушла слишком далеко.

— Не волнуйся, — отвечаю я. — Я ее найду.

Когда я снова начинаю свою песню, пещера впитывает её целиком и даже больше. Ради него и ради Ларка я снова протаскиваю тяжелые канаты сквозь себя. Тень Найтгласса появляется в поле моего зрения, и я фокусируюсь на ней, а затем на Ларке, чтобы напомнить ей, за что она должна бороться.

Найтгласс каменеет, его лицо искажается от агонии, когда тень тянется к нему.

Я удерживаю ноту, вкладываю в неё приказ, пока палуба не начинает раскачиваться под моими ногами. Края его тени остры, и я чувствую, как она ищет брешь в моем контроле.

Тень сопротивляется, но в конце концов сдается. Она влетает в него так быстро, что он задыхается от немого звука, хватаясь руками за грудь. Ларк тут же бросается к нему, обвивая отца руками.

Рука Сейбла ложится мне на талию, его пальцы тверды и теплы на моем теле.

— Ты дрожишь, — шепчет он, и эти слова предназначены только для меня.

— Я в порядке, — выдавливаю я, но слова скребут по связкам.

Его хватка чуть усиливается.

— Тебе нужен перерыв.

— Нет, — цежу я сквозь зубы, не отводя взгляда от очереди, которая всё еще кажется бесконечно длинной. — Мне нужно больше соли.

Через мгновение на меня выливают ведра ледяной воды. На голову, грудь, руки, спину. Соль мгновенно проникает в кожу, подпитывая мою силу.

Теперь передо мной стоит Грим, слегка опустив голову в ожидании боли. Вблизи он выглядит еще хуже, изможденным. Его тень едва касается пяток, натянутая, тонкая и беспокойная.

Я делаю глубокий вдох, стараясь сохранять равновесие. Холод обостряет зрение, и моя песня прорывается наружу, вибрируя в груди, прежде чем наполниться воздухом.

Тень Грима отшатывается.

Она сражается яростнее остальных, скребет пальцами по палубе, ударяясь о доски. Когда мои колени готовы подкоситься, Сейбл поддерживает меня, положив руки на бедра.

Он такой теплый, такой надежный у меня за спиной — он якорь, который держит меня крепче, чем любая соль.

— Ты должна прекратить, — шепчет он мне на ухо, снова сжимая меня.

Я игнорирую его.

Когда тень Грима влетает обратно в него, меня пронзает такая острая боль, что я чуть не слепну. Тьма подступает к глазам — теперь это не тень, это мое тело, которое сдается.

Я пошатываюсь, мир меркнет.

А затем тьма раскалывается.

Оглушительный треск разрывает воздух. Дерево взрывается у борта, щепки впиваются мне в икры, а фонарь рядом разбивается вдребезги. Снова выстрел, еще ближе.

— Ложись! — кричит кто-то.

Человек передо мной дергается — там, где секунду назад стоял Грим, его тело отбрасывает назад, будто невидимой рукой. Он оседает бесформенной кучей, кровь уже растекается по доскам.

Выстрелы.

Мир кренится, когда Сейбл валит меня на палубу. Я ударяюсь о доски с глухим стуком, его тело накрывает мое. Что-то с визгом проносится над нами и с грохотом вонзается в грот-мачту.

Сила, которую я удерживала, дрожит, мой голос обрывается на полуслове, когда на нас сыплются древесные щепки.

— Оставайся здесь, — отрезает он, не зло, но властно. — Не двигайся. Не пой.

— Но тени…

— Риса! — рявкает он, заталкивая меня за одну из уцелевших мачт, прежде чем выхватить свою длинную абордажную саблю. — Ты сделаешь так, как я сказал.

Весь мир сужается до него. До того, как дрожат его руки, несмотря на стальной голос. До страха, который он больше не пытается скрыть. Мое зрение затуманивается, боль пульсирует там, где истощение уже выжгло меня изнутри. Этого слишком много.

Я киваю.

Сейбл с облегчением выдыхает, затем прижимается своим лбом к моему.

— Не двигайся, — шепчет он, теперь уже тише. — Я вернусь за тобой.

Затем он исчезает.

Сталь сверкает, когда он отступает от меня, выкрикивая приказы, которые прорезают хаос боя. Когда я выглядываю из-за мачты, он уже сцепился с одним из нападавших.

Они взяли корабль на абордаж с помощью досок и крючьев. Клянусь морями, как мы могли их не заметить? Они должно быть подкрались, используя тьму как укрытие. Я никогда не думала, что кто-то последует за нами сюда, в чрево моря. Что само море вообще позволит им пройти.

Я сжимаюсь в комок за мачтой, прижав руки ко рту, пока звуки битвы нарастают вокруг меня. На палубе тени исчезли. Стоило моей магии прерваться, как они пропали.

Прямо рядом со мной чье-то тело с глухим стуком ударяется о доски. Кровь теплой волной брызжет мне на запястье, а затем раздается стон, обрывающийся на полуслове.

Я не хочу смотреть, но все равно делаю это — как раз в тот момент, когда клинок с влажным, рвущим плоть звуком выдергивают из его груди. Это Сейнт.

Кровь заливает палубу, просачиваясь в щели, стекая к моему колену. У меня перехватывает дыхание, словно лезвие пронзило не его, а меня.

Нет.

Всего несколько дней назад он чинил правый борт. Он смеялся, когда трос мачты лопнул и ударил его по плечу, называя это «любовным поцелуем» от самой «Ноктис».

Теперь он не шевелится.

Я внезапно чувствую себя такой беспомощной при виде его тела. Мне хочется закричать и положить конец этому кошмару, как я сделала в прошлый раз, когда мы были под ударом. Только сейчас я точно знаю, что это реальность и что спасения нет.

Он мертв.

Нападавший поворачивается ко мне, его взгляд скользит по моей фигуре.

И в этот момент я понимаю, что он мне вовсе не чужой.

Вблизи он выглядит еще хуже, чем я помнила: широкий, тяжелый, в грязном, потрескавшемся кожаном плаще. Его неопрятные волосы прилипли к вискам, а кожа имеет сероватый оттенок, словно у чего-то, что слишком долго пролежало под водой. На его горле слабо мерцает перелив — бледные пятнышки, отливающие перламутром.

Стертая чешуя. Вот как они смогли пройти.

Это один из охотников, которые преследовали меня всю мою жизнь, пришедший забрать то, что для них ценнее всего — мою чешую, мою кровь, мою силу.