Светало, когда мы вернулись на двор Третьяка.

Ночь ещё держалась по углам, в тенях под навесами, но небо над частоколом уже посерело, и первые петухи драли глотки по соседним дворам. Мы вваливались по двое, по трое, как уговорено, и сходились в большой комнате. От мужиков валил пар. Несло потом, рекой, чужой кровью, что засохла на рукавах коркой.

Спать никто не думал. Кровь в ещё кипела после ночного дела, и они переговаривались все вместе, перебивая друг друга, заново проживая бойню — кто кого, да как Бугай дверь снёс, да как Зубовы вылетали под болты.

Я велел затопить баньку, что лепилась у Третьяка в углу двора. Грязь смыть, кровь отмыть — чтоб днём по городу ходили не мясники с гулянки, а тихие торговые гости. Мужики потянулись париться по очереди. Отмокали и заново перевязывали ссадины. Их было немного, тех ссадин. Я ещё раз пересчитал своих, всех до единого, и только тогда, наконец, выдохнул. Все целы.

Когда отмылись, я вытряхнул на стол добычу.

Серебро звякнуло о доски. Зубова заначка показалась на свет — горсть монет, обломки гривен, перстни, серьги. Сверху легло то, что собрали в самой «Бочке»: хорошие ножи, пара кошелей с поясов. Невелика гора, но для ватаги, что год назад щипала купеческие лодчонки по мелочи, и это был хороший куш.

Дулил я при всех, как заведено. Правило это свято, потому что добычу таить нельзя, иначе свара может начаться. Долю в общак закинул — на чёрный день. Потом долю каждому в руки раздал. Карасику тоже дал и пацан заулыбался счастливо, вертя в руках свой новый нож. Слова поперёк не сказал никто. Мой помощник честно бегал к страже и вернулся вместе с нами.

— За Кормчего! — гаркнул кто-то, и они весело подхватили, выкрикивая вразнбой.

Их можно понять. Это была первая по-настоящему большая победа в городе. Мы вырезали того, кто этот город под собой держал. Вошли и вышли, не потеряв ни одного. Им было чему радоваться.

Сам я не радовался. Мозги кипели, просчитывая варианты. У меня в ушах всё стоял тот предсмертный Зубов смех и слова его кололи как заноза под ногтем: не пса вы убили, лесные. В берлогу влезли.

Будь это пустая брехня загнанного человека, я бы её отбросил, как Волк отбросил. Но я слишком долго ходил среди людей, которые врут, чтоб не отличить ложь от правды на слух. Зуб не врал, а радовался. Радоваться перед смертью человек может только тому, что забирает врага с собой, пусть и не своей рукой. Он знал что-то, чего не знал я. И это что-то теперь не давало мне покоя.

Серебро на столе, враг на дне реки, свои все живы, но спина у меня холодела, будто кто-то большой и невидимый уже глядел на нас из темноты — оттуда, куда я ещё и заглянуть не успел.

Но это всё лирика. Нужно идти и узнавать — чем кончилось утреннее вече, как лёг Ставр, кто и как его валил. Праздник подождёт, потому что работа ещё не сделана.

Я поднялся. Хохот примолк, на меня обернулись.

— Гуляйте, — сказал я. — Заслужили. Но в меру. К полудню чтоб все были трезвы и при оружии. Может статься, понадобитесь. — Я кивнул Волку. — За старшего ты. Двор не покидать, наружу поодиночке не соваться, чужих не пускать. Я в город.

— Один? — Волк поднялся следом, нахмурился. — Дай хоть Беса.

— Один. Беса тоже тут оставь, при тебе. — Я накинул простой кафтан, неприметный. — К Греку схожу, разнюхаю, чем утро обернулось для боярина.

Волк глядел на меня, и я видел, что чует он то же, что и я, только нутром.

— Ты чего смурной, Кормчий? — спросил он тише, чтоб остальные не слышали. — Пса завалили, серебро взяли. Чего ещё-то?

— Может, и ничего. — Я не стал пугать его раньше срока. — Вернусь — скажу. Стереги двор.

Я вышел во двор, в серое холодное утро. За спиной снова загомонили — ватага возвращалась к веселью. Пускай. Им сейчас можно.

А мне надо к Греку.

* * *

Грека я застал на ногах.

Он открыл сам, без обычной опаски, — даже не глянул в щель, кто там. Распахнул дверь и стоял на пороге, сияя, как медный таз на солнце. Лицо красное, глаза блестят, борода всклокочена. Видать, не ложился вовсе.

— Пришёл! — Он сграбастал меня за рукав, втянул внутрь, захлопнул дверь. — А я ждал, ждал тебя, лесной! Думал, не утерпишь, прибежишь за вестями. Ну, проходи, проходи наверх!

В верхней горнице было натоплено и пахло вином. На столе стоял кувшин, две кружки, нарезанный хлеб с сыром. Грек, не спросясь, плеснул в обе кружки до краёв, одну сунул мне.

— Пей! — Он поднял свою. — Нынче пить надо, нынче такой день, что грех не выпить! Победили, слышишь? Победили мы, лесной!

Я взял кружку, но пить не стал. Держал в руке и глядел на старика.

— Рассказывай.

— Да ты пей сперва!

— Рассказывай, Грек.

Он отмахнулся — пей не пей, ему лишь бы выговориться. Опрокинул свою кружку разом, утёр бороду рукавом и пошёл сыпать словами, расхаживая по горнице, не в силах устоять на месте.

— Случилось, всё случилось, как ты задумал! Даже лучше! — Он размахивал руками. — Поутру собралось вече, на площади, у церкви. Народу — тьма. И Завид с купцами своими вышли вперёд, как уговорено, и книгу вынесли. Прямо на середину, при всём народе. Завид и зачитал так громко, чтоб все слыхали. Вот, мол, люди добрые, гляньте, чьей рукой да чьим серебром мздоимство по городу творится. И давай по строчкам — кому платили, сколько, за что. А там, в книге-то, всё прописано. Не отвертеться.

Он остановился, перевёл дух, налил себе ещё.

— И как дошло до Ставрова имени… — Грек захихикал, затряс головой. — Видел бы ты его, лесной! Стоял боярин в переднем ряду, важный такой, а как назвали его — побелел весь, аж позеленел. Вскинулся, закричал: ложь, мол, поклёп, книга поддельная, враги извести хотят! Да куда там. Поздно. Вече уже взревело.

— Взревело, — повторил я.

— Ещё как! — Грек хлопнул себя по ляжкам. — Народ-то его, Ставра, давно не любил — он не одного по миру пустил. А тут им и доказательство в руки, чёрным по белому. Стали кричать. Долой, мол, гнать его, лишить слова! И ведь добились! Тут же, на месте, отняли у него слово на вече. Привилегии торговые — побоку. А к вечеру, сказывают, и двор его закроют, по описи всё перепишут. Конец боярину! Всё, лесной. Был Ставр — и нет Ставра. — Он торжествующе поднял кружку. — Снесли мы эту скалу. Вдвоём, считай. Ты да я.

Он стоял посреди горницы, раскрасневшийся, счастливый, и ждал, что я подниму свою кружку ему навстречу.

А я не поднял.

Я слушал его — и чем дальше слушал, тем больше понимал, что слишком ровно всё прошло. Слишком быстро пала скала, которую сносить надо было бы куда дольше и куда тяжелее.

Боярин не репа на грядке, чтоб его одним рывком из земли выдрать. У боярина корни. Родня, должники, прихвостни, своя свора крикунов на том же вече. Такого с одного захода не валят. За такого вступаются, тянут, мутят воду, требуют суда, разбирательства, выжидают в конце концов. А тут — поутру вынесли книгу, и к вечеру уже двор опечатан.

Слишком гладко.

— Грек, — сказал я, ставя нетронутую кружку на стол. — Сядь и расскажи ещё раз. Только теперь не про то, как ты рад, а про то, как всё было. По порядку, без пляски.

Улыбка на лице у старика дрогнула.

Грек неохотно сел на край лавки, всё ещё с остатком улыбки на губах — будто надеялся, что я брошу свою хмурь и всё-таки выпью с ним.

— Чего тебе ещё рассказать, лесной? — Он развёл руками. — Сказал же — повалили боярина. Чего ты ищешь, где не теряли?

— Сам пока не знаю, — ответил я честно. — Оттого и спрашиваю. Ты мне про радость не пой, ты мне ещё раз все подробно расскажи. Кто где стоял, кто что кричал. Все мелочи припомни до последней. Вот Завид вышел, книгу зачитал. А Ставр? Как он держался поначалу, до того, как имя его назвали?

Грек поскрёб бороду, припоминая.

— Да как… важно держался. Стоял в переднем ряду, со своими, руки в боки. Поначалу-то и в ус не дул. Слушал, как Завид по строчкам читает, и усмехался даже — пускай, мол, тявкает шавка торговая. Уверен был в себе боярин. Крепко уверен.

— А когда имя назвали?

— Вот тут его и проняло. — Грек оживился. — Побелел, я ж говорю. Закричал про поклёп, про подделку.

— И что свои? Те, с кем он в переднем ряду стоял, руки в боки? — Я подался вперёд. — Они за него вступились?

Грек открыл рот. И закрыл. Задумался впервые за наш разговор.

— Свои-то… — протянул он медленно. — А свои-то, знаешь… молчали. Стояли рядышком да молчали.

— Молчали, — повторил я. — Боярина, с которым они вместе пришли, при всём народе грязью мажут — а они молчат. Дальше.

Старик уже не улыбался. Он напрягся, заворошил в памяти, и видно было, как ему самому делается не по себе от того, что он выкапывает.

— А дальше… дальше, погоди-ка. — Он потёр лоб. — Дальше ведь не Завид его добивал. Завид-то своё откричал и стих. А как Ставр забился, заоправдывался — тут другие голоса пошли. Громче всех, лесной, орали-то… не купчишки наши. Бояре орали. Из переднего ряда. Те самые, что с ним же рядом и стояли.

— Что орали?

— Да то и орали. Долой, мол. Гнать со стыдом. Слова лишить. — Грек поднял на меня глаза, и в них уже не было хмеля. — Я-то, дурак, обрадовался. Вон, мол, как навалились, всем миром. А оно… — Он осёкся.

— А оно вон как, — закончил я за него.

Я встал, прошёлся из угла в угол. В голове складывалась мозайка, и картинка выходила скверная.

— Смотри, Грек, что получается. — Я говорил негромко, раскладывая ему ситуацию. — Ставр был силён. Сам же говоришь — важный, уверенный, со своими пришёл. У такого человека на вече должна быть опора. Должники, что ему обязаны. Родня. Те, кого он кормил, кому ход давал. Свора, что за него глотку рвать станет, чуть что. Так?

— Так, — выдавил старик.

— А вышло наоборот. Своя же свора его и затоптала. Те, кто рядом стоял, кто заодно с ним кормился, — они первыми и заорали против него громче остальных. — Я остановился над ним. — Не вступился за боярина никто из больших. Время не тянули, не потребовали суда. Враз сдали. Будто только того и ждали, чтоб от него избавиться.

Грек глядел на меня снизу вверх, и улыбки на лице у него не осталось вовсе.

— И вот чего я в толк не возьму, — сказал я тихо. — Почему? Почему сильного боярина свои же сдали в один день, без боя? Что за спешка такая — оттолкнуть его, отречься, поскорей закопать?

В горнице стало тихо. Где-то за стеной капала вода. Грек сидел, открыв рот, и я видел, как в нём проворачивается то же колесо, что уже провернулось во мне.

— Думай, Грек, — сказал я. — Ты тут полжизни прожил, ты их всех знаешь. Почему свои сдали Ставра?

Грек думал долго. Я не торопил — пусть сам дойдёт, своим умом.

Он сидел, шевелил губами, перебирал что-то в памяти. И вдруг я увидел, как меняется его лицо. Хмельная одурь сползла с его лица и на нем появилось понимание.

— Постой, — выговорил он медленно. — Постой-ка, лесной. Ты к чему клонишь? Что они… что бояре нарочно его сдали?

— Я ничего не клоню. Я спрашиваю. — Я сел напротив. — А ты отвечай, ты умный. Вот свалили вы со Завидом боярина книгой. В книге той что? Кто Ставру носил да сколько. Так?

— Так.

— А теперь думай дальше. Если по той книге начать копать всерьёз — кто платил, кому платил, куда серебро шло дальше, наверх, — что выкопаешь?

Грек побледнел.

— Что ниточка-то… — прошептал он. — Ниточка не на одном Ставре кончается. Тянется дальше.

— Вот. — Я кивнул. — Книга вскрыла гниль и всякий, кто в той гнили замазан, понял, если начнут трясти Ставра — вытрясут и его. Боярин-то засветился, на нём теперь клеймо. Держаться за него — значит самому под клеймо лезть. Вот они и не стали держаться за него, а наоборот заорали громче всех. Отсекли его от себя при всём народе. Боялись, как бы зараза с него на них не перекинулась.

— Отрубили руку… — Грек смотрел в стол. — Чтоб всё тело спасти.

— Отрубили руку, чтоб тело спасти, — повторил я. — Сами, своей рукой, поскорей, пока никто не разобрался, что рука-то с телом одна.

Старик сидел, обхватив себя за плечи. Хмель из него вышел весь, без остатка.

А я вытащил последнее. То, что носил в себе с ночи.

— Теперь слушай, чего я тебе не сказал, Грек. Про Зуба. — Я понизил голос. — Когда мы его прижали, перед самым концом, он не молил и не каялся. Он смеялся. И знаешь, что сказал? Что не пса мы убили, а в берлогу влезли да медведю на загривок наступили. И что скоро всех нас не станет.

Грек поднял на меня глаза.

— Я ему тогда не поверил до конца, — сказал я. — Думал, пугает напоследок, со зла. А теперь, как поглядел, что на вече произошло… — Я качнул головой. — Складывается одно к одному, Грек. Зуб говорил про того же, про кого молчит вече.

— Господи, — выдохнул старик.

— Ставр был не хозяин, — сказал я. — Ставр был при хозяине кошелём. Серебро через него текло — собирал внизу, отдавал наверх. А наверху сидят те, кого никто не видит и не называет. Они его и сдали, потому что засветился. Стал виден. А им видными быть нельзя.

Грек сидел на лавке, ссутулившись. Маленький старичок, постаревший разом на десяток лет. Ещё недавно он плясал тут, размахивал кружкой, кричал, что мы снесли скалу и стали королями города.

А теперь до него доходило, что мы своротили не всю скалу, а всего лишь один камешек с её подножия.

— Так это что ж… — Грек поднял голову, и голос у него сел. — Это что ж выходит, лесной? Мы не победили?

— Победили, — сказал я. — Зуба убрали, Ставра свалили. Это победа и её не отнять. — Я выдержал паузу. — Только мы думали, что бьём по голове, а отрубили палец. И тот, чей это был палец, теперь про нас знает.

Грек сидел убитый, и надо было его делом занять, пока он со страху не наделал глупостей.

— Не раскисай, — сказал я. — Раскисать после будем, если доживём. Сейчас думать надо. Вот мы со Завидом скалу ковырнули — а кто перед той скалой теперь на виду торчит? Кого медведь, как проснётся, первым увидит?

Грек поднял голову, заморгал.

— Завида… — выговорил он. — Купцов. Они ж книгу выносили, при всём народе.

— Их, — кивнул я. — А ещё?

Старик глядел на меня, не понимая.

— Тебя, Грек, — сказал я прямо. — И меня. Подумай сам. Кто книгу Завиду дал? Ты. Через чьи руки она прошла? Через твои. А ты с кем водишься в открытую, кого в башню к себе пускаешь? Меня, Волка, Беса. Нас на том подвальном торгу твои купцы видели в лицо. — Я подался ближе. — Тряхни сейчас любого из тех купцов покрепче — что он выложит?

Грек побледнел ещё пуще, хотя бледнеть, казалось, уже некуда.

— Всё выложит, — прошептал он. — Всё, что видел. И вас, и меня.

— Всё, — подтвердил я. — Купец — он не воин. Он торгаш, у него вся храбрость до первого калёного железа. Прижмут его в тёмном углу, покажут нож — и он не то что нас, он мать родную сдаст. Те, кто за Ставром стоят нас не знает, в глаза не видел. Зато видел купцов, что нынче на вече глотку драли. Дёрнет за этот хвост — и вытянет всю ватагу.

Я встал, прошёлся по горнице.

— Вот где у нас дыра, Грек. Завид и его пузатые дружки — это наш след, по которому до нас дойдут. Пока они живы и болтливы, мы все на ниточке висим.

— Что ж делать? — Старик стиснул руки. — Бежать? Уходить из города?

— Бежать поздно, да и незачем. — Я остановился над ним. — След не обрубишь — людей-то не убьёшь, они нам самим нужны. Значит, след надо взять под охрану.

Грек глядел непонимающе.

— Слушай и запоминай, передашь Завиду слово в слово. — Я заговорил раздельно, чтоб старик ухватил каждое слово. — С нынешнего дня Завид и все его дружки, кто на вече книгой махал, по одному никуда не ходят. К каждому я приставлю своих людей. Будут при них неотлучно, днём и ночью.

— Охрану? — Грек заморгал. — К купцам?

— Охрану. Только не им в радость, а нам для спокойствия. — Я невесело усмехнулся. — Пока мой человек при купце — купца не утащат в тёмный угол и не вытрясут из него всё о нас. Если отойдёт купец без моего человека хоть на сто шагов — тут его и возьмут. И всё, мы покойники. Так что пускай терпят опеку.

Грек медленно кивал, доходило до него.

— И ещё, — продолжил я. — Скажи Завиду: пускай он и дружки его кафтаны свои нарядные снимут, а под них наденут кольчуги и носят, не снимая, пока я не велю.

— Кольчуги? — Грек вытаращился. — Купцам? Да где ж они их возьмут?

— Купят. — Я пожал плечами. — Чай, не нищие, разбогатели на наших делах. Серебро есть — пускай раскошелятся на железо. На торгу брони полно, было б на что брать. Не разорятся.

— Да их же на смех подымут — купец в кольчуге!

— Пускай поднимают. — Я качнул головой. — Над живым посмеются. Мёртвому уже всё одно. Нож в спину, Грек, кольчуга держит, а насмешка — нет. Так им и скажи.

Старик сидел, переваривал, ну а я добавил последнее.

— И вот что им ещё передай, Завиду и всем. Чтоб не думали, будто я их шкуры берегу по доброте. — Я наклонился к Греку, поглядел в глаза. — Я их берегу, потому что они могут нас сдать. Если сдадут меня — лягут со мной рядом, я об том позабочусь. Так что жить теперь будут по моим правилам. И ты тоже, Грек.

Грек глядел на меня снизу вверх, и челюсть у него потихоньку отвисала.

Утром он думал, что нанял лесных головорезов — этаких диких мужиков с топорами, на разовое грязное дело. Дело сделали и разошлись. Да только вышло иначе. Он не работников нанял, а влез в одну упряжку с человеком, который теперь по-хозяйски, сажает их всех на короткий повод — и его, старого, и важных городских купцов, — чтобы вести войну, какой никто из них и не затевал. С теми, кого вслух называть боятся.

Не на то он рассчитывал. Точно не на то.

Я поднялся.

— Не кисни, Грек, — сказал я, хлопнув старика по плечу. — Хотели бы вас бросить, уже бы отчаливали. Пока меня держишься — выживешь. Я в этих делах кое-что смыслю. Передай Завиду всё, как сказал. К обеду пришлю людей.

И вышел, оставив алхимика сидеть с открытым ртом посреди натопленной горницы, над недопитым кувшином.