«Если старый, рассохшийся табурет или стол начал немилосердно шататься, не спешите подкладывать под короткую ножку сложенные вчетверо газеты или спичечные коробки — это полумера, которая вылетит при первой же уборке. И уж тем более не пытайтесь отпилить три остальные, более длинные ножки, чтобы подогнать их под короткую. Вы просто испортите вещь. Советский мастер знает: нужно просверлить в торце короткой ножки отверстие, загнать туда деревянный шкант на эпоксидном клее и аккуратно срезать излишек. Выравнивать нужно не опуская всех до уровня инвалида, а наращивая то, чего не хватает. Жаль, что в экономике нашей необъятной страны этот закон механики почему-то игнорируют».

Маленькие хитрости

Глобальные процессы, как всегда, не давали планете перевести дух. Далеко за океаном, в США, тысячи людей выходили на марши протеста против войны во Вьетнаме, переворачивая машины и скандируя антиправительственные лозунги. В Чили Сальвадор Альенде продолжал свой отчаянный левый эксперимент. А на орбите болталась первая в мире орбитальная станция «Салют-1», гордость советского гения, запущенная буквально месяц назад.

Но здесь, на земле, за высокими кремлевскими стенами и глухими заборами правительственных дач, шла война куда более жестокая и бескомпромиссная, чем в джунглях Юго-Восточной Азии.

После того как Александр Николаевич Шелепин, получив от меня «красную папку» с убийственным компроматом, взорвал политическое поле на съезде, расстановка сил изменилась кардинально. Брежнев, этот мастер кулуарных компромиссов, оказался зажат в угол неопровержимыми фактами коррупции своего ближайшего окружения. Ему пришлось отступить. Формально он еще цеплялся за власть, напоминая о концепции «советского народа», провозглашенной на XXIV съезде, но реальные рычаги управления экономикой и силовым блоком стремительно переходили к «Железному Шурику».

Однако взять власть — это лишь половина дела. Удержать ее и заставить махину государства работать по-новому оказалось задачей адской сложности.

Шелепин откровенно зашивался. Государственная машина, привыкшая к сытой, коррупционной дремоте, отчаянно скрипела, саботируя резкие приказы нового хозяина. Брежневская старая гвардия, отползшая на заранее подготовленные позиции, вставляла палки в колеса на каждом уровне бюрократической лестницы.

Об этом мне в красках рассказывали мои «тени» и кураторы.

Встреча была назначена на конспиративной даче в Волынском. Я приехал туда на неприметной «Волге», за рулем которой сидел хмурый, молчаливый сотрудник.

Меня провели в просторный кабинет, обшитый светлым дубом. За огромным столом сидел Александр Николаевич Шелепин. Он выглядел измотанным. Глубокие тени залегли под его холодными, пронзительными глазами. Лицо осунулось, приобретя землистый оттенок. Человек тащил на себе вес империи, которая сопротивлялась его железной руке.

Я неторопливо поздоровался и сел в предложенное кресло.

— Изучаешь обстановку, Мордов? — сухо спросил Шелепин, откладывая массивную перьевую ручку.

— Наблюдаю, Александр Николаевич. Вижу, что маховик со скрипом, но крутится.

Шелепин горько, без тени улыбки усмехнулся.

— Со скрипом… Это мягко сказано. Они бьют по тормозам везде, где могут. Леонид Ильич и его команда сейчас размахивают решениями съезда как щитом. И главная их идеологическая дубина — это концепция «советского народа». Новая, единая, наднациональная общность. Они пытаются нивелировать любые наши попытки навести порядок в республиканских бюджетах, обвиняя нас в великодержавном шовинизме.

Александр Николаевич встал, подошел к окну.

— Геннадий Иванович Воронов, председатель Совета министров РСФСР, и его зам Вячеслав Кочемасов бьются как львы, пытаясь защитить бюджет, — продолжил Шелепин, не оборачиваясь. — Но Госплан стоит насмерть. Отраслевые отделы ЦК и союзное правительство напрямую командуют российскими регионами. Они выкачивают ресурсы из России, чтобы заливать деньгами республики. Это саботаж экономики под прикрытием высоких идеалов интернационализма.

Я слушал его, и внутри меня просыпался старый, битый жизнью полковник. Тот самый полковник, который в 2026 году видел, к чему привели эти «братские» дотации. Я помнил, как после распада великой страны, эти самые республики, десятилетиями жировавшие на российских харчах, вдруг в одночасье забыли всё хорошее. Как они начали плевать в сторону Москвы, радостно заявляя, что это именно они, оказывается, «кормили вечно пьяную Россию», а теперь, наконец-то, заживут свободно и богато. Вот только почему-то не зажили…

И я знал, что промолчать сейчас — значит совершить преступление перед будущим.

— Александр Николаевич, разрешите сказать прямо? Вот как бы так, без политесов? — я подался вперед, уперев локти в колени.

Шелепин обернулся. В его глазах мелькнул интерес.

— Говори, Мордов. Для политесов у меня есть аппарат ЦК. От тебя я жду правды.

— Вы говорите про концепцию «советского народа». Красивая сказка. Но математика — наука точная, и она не терпит сказок. Из пятнадцати союзных республик на сегодняшний день только три являются донорами. Всего три! РСФСР, Белорусская ССР и Латвийская ССР. Все остальные — это черные дыры, которые высасывают союзный бюджет.

Я встал с кресла. Мне было тесно сидеть. Восемнадцатилетнее тело пульсировало от энергии, но слова, которые я произносил, были тяжелыми, свинцовыми.

— Если Леонид Ильич и его свита так жаждут создать единого «советского человека», то следует начинать с уравниловки для всех! Иначе получается извращенная картина: граждане РСФСР, русские мужики в Сибири и на Урале, каждый год отнимают хлеб у своих детей, чтобы в Средней Азии или на Кавказе местные баи строили себе мраморные дачи и покупали машины!

Я подошел к столу Шелепина.

— Вы знаете, что такое «длинная, зеленая и пахнет колбасой»? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Шелепин нахмурился.

— Электричка из Москвы в регионы, — тихо ответил он.

— Именно! Колбасные электрички! Это же позор! Столица, как гигантский пылесос, вытягивает всё лучшее, а потом работяги из Рязани, Твери и Тулы едут сотни километров, чтобы купить кусок нормального мяса, которое они же сами и произвели! И в то же время Госплан ставит во главу угла интересы союзных республик, оставляя России лишь жалкие крохи с общесоюзного стола.

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— Александр Николаевич, вы знаете, что в Брянской области, буквально в нескольких сотнях километров от Москвы, есть целая деревня, которая до сих пор живет в землянках? С самой войны! А ведь прошло уже двадцать пять лет! Четверть века, товарищ Шелепин! Мы ракеты в космос запускаем, Асуанскую плотину египтянам строим, Кубу и Вьетнам защищаем, а у нас бабы в землянках печки-буржуйки топят!

Шелепин побледнел. Его челюсти сжались так, что побелели скулы. Он был жестким человеком, но он не был слепым. И то, что я говорил, резало его по живому.

— Пора перестать затюкивать собственных граждан ради призрачного интернационализма, — мой голос стал тихим, но в нем лязгала сталь. — Потому что никогда, ни при каких обстоятельствах, мы не станем хорошими. Мы хорошие только до тех пор, пока мы даем деньги, строим заводы, школы и больницы за свой счёт. Как только этот денежный поток иссякнет — а он иссякнет, потому что экономика не выдержит, — мы мгновенно станем для них оккупантами и врагами. И они тут же плюнут нам в спину. Подумайте над этим.

В кабинете повисла долгая, тяжелая тишина. Было слышно только, как за окном ветер шелестит листьями деревьев.

Шелепин медленно сел в кресло. Он протер лицо руками.

— Ты говоришь страшные вещи, Гена. Вещи, за которые еще недавно можно было пойти по расстрельной статье за подрыв основ государства. Но… я читаю отчеты Воронова. Ты прав. Экономика РСФСР истощена. Но изменить этот курс сейчас, когда Брежнев всё еще имеет колоссальное влияние в ЦК… Это вызовет бунт.

— Значит, нужно лишить их кормовой базы, — мгновенно парировал я. — Выбить у них из-под ног ту самую финансовую подушку, за счет которой они покупают лояльность московских чиновников.

Я прищурился.

— Мы возвращаемся к тому, о чем говорили недавно. Операция «Огранка». Алмазы. Теневой поток, который питает брежневскую старую гвардию и коррумпированные верхушки южных республик. Пока этот кран не перекрыт, они будут сопротивляться вашим реформам, скупая голоса на Пленумах.

Шелепин нажал кнопку селектора на столе.

— Соедините меня с Семичастным. Срочно. Пусть приедет в Волынское.

Я удовлетворенно кивнул и вернулся в свое кресло. Рубикон был пройден.

Ждать пришлось около часа. Я пил чай, листал подшивку «Правды», делая вид, что меня совершенно не волнует масштаб людей, с которыми я сейчас играю на одной доске.

Дверь кабинета стремительно распахнулась. На пороге появился Владимир Ефимович Семичастный. Бывший председатель КГБ, ныне вновь обретший колоссальную власть в силовом блоке под крылом Шелепина. Энергичный, резкий, с колючим, въедливым взглядом опытного опера.

Он бросил папку на стол, кивнул Шелепину и повернулся ко мне. В его глазах явственно читался скепсис. Еще бы. Перед ним сидел восемнадцатилетний пацан в вельветовой куртке и свитере. Пэтушник. А разговаривать с ним предстояло о вещах, от которых дрожали генералы.

— Александр Николаевич ввел меня в курс дела, — Семичастный оперся обеими руками о стол, нависая надо мной. — Ты утверждаешь, что у тебя есть схема перехвата алмазного трафика. Но, парень, ты хоть понимаешь уровень игры? Это не цеховиков на рынках щемить. Это Гохран. Это спецканалы КГБ и МВД. Там охрана такая, что мышь не проскочит. Почему я должен верить твоим сказкам?

Я медленно поднялся. Я не стал тушеваться. В моей прошлой жизни я ставил на место зарвавшихся генералов, которые пытались отправлять моих бойцов на убой ради красивых отчетов.

Я подошел вплотную к Семичастному и посмотрел ему прямо в глаза. Я включил тот самый взгляд, который невозможно подделать. Взгляд человека, который сам убивал, хоронил друзей и видел изнанку этого мира.

— Потому что я не предлагаю вам сказки, Владимир Ефимович. Я предлагаю вам хирургическую операцию. Без шума, без официальных запросов, которые мгновенно сольют Брежневским кротам в вашем же ведомстве.

Я достал из кармана сложенный листок бумаги — схему, которую мне передал Баринов, и которую я доработал своими аналитическими выкладками. Развернул ее на столе.

— Смотрите. Схема проста до безобразия. Неучтенные алмазы из Якутии не идут в Гохран. Они идут спецрейсами на юг. В Армению и Узбекистан. Там, на подпольных ювелирных фабриках, принадлежащих местным цеховикам под крышей первых секретарей республик, их огранивают. Превращают в драгоценные камни. А дальше — дипломатической почтой через страны соцлагеря в Швейцарию и Лондон. На счета тех самых людей, которые сейчас мешают Александру Николаевичу наводить порядок.

Семичастный нахмурился, вглядываясь в схему.

— Это теория. Где доказательства?

— Доказательства будут через три дня. В пятницу ожидается крупный транзит. Курьер с неограненным сырьем поедет не спецтранспортом, а обычным поездом «Москва-Ташкент». Это старый, проверенный способ. Никто не будет искать миллионы в грязном чемодане у обычного командировочного в плацкарте. Его будут страховать двое топтунов из лояльных генералу Волкову милицейских чинов.

Я ткнул карандашом в точку на нарисованном маршруте.

— Вы не можете их взять официально. Они скинут груз, или у них окажутся непробиваемые документы прикрытия. Но это могу сделать я. Моя Гвардия. Мы зайдем в поезд на станции в Рязани. Работаем чисто, под видом поездных катал или хулиганов. Забираем груз. Курьер не пойдет в милицию писать заявление о краже контрабандных алмазов. А мы передаем камни вам. И вот тогда у вас на руках будет физическое доказательство — сырье, которое не числится ни в одном реестре, но имеет характерные признаки якутской добычи.

Семичастный выпрямился. Он посмотрел на Шелепина, потом снова на меня. Скепсис в его глазах начал сменяться профессиональным, холодным расчетом.

— Восемнадцать лет… — тихо пробормотал он. — Откуда в тебе эта дьявольская хватка, Мордов?

— Я быстро учусь, товарищ Семичастный. Улица — хороший учитель. А книжки по истории — еще лучше.

Я шагнул к двери.

— Подумайте над этим, товарищи. И над тем, что я сказал про деревни в землянках и дотации республикам. Вы пытаетесь лечить рак анальгином. Пока вы не перекроете кислород их теневой экономике, они будут покупать власть на корню. Я помогу достать вам этот кислородный вентиль. Но решение за вами.

Я не стал дожидаться их ответа. Я открыл дверь и вышел из кабинета, оставив двух самых могущественных людей Советского Союза переваривать мою наглость и мою правду.

На улице дышалось легко. Весенняя Москва гудела, смеялась и звенела трамваями. Я отпустил правительственную машину у метро и спустился в подземку.

Мне нужно было возвращаться в свой мир. В мир, где я был не тайным агентом и политическим диверсантом, а заместителем заведующего отделом райкома комсомола, командиром Экспериментального Молодежного Центра и просто Геной Мордовым, студентом-выпускником.

Жизнь моего Центра на окраине Каширки кипела, как вода в ядерном реакторе.

Здание старого кинотеатра «Авангард», выбитое мной через перепуганного комсорга Игоря Вельтищева, преобразилось до неузнаваемости. Мы вымели оттуда всю пыль и тлен застоя.

Когда я вошел в фойе, меня оглушил гул голосов, писк радиодеталей и ритмичные, хлесткие удары тел о борцовские маты.

На первом этаже Витька Шуруп, нацепив на нос толстые очки, стоял у длинного стола, усыпанного микросхемами, транзисторами и паяльниками. Вокруг него толпилось с десяток вихрастых пацанов лет четырнадцати-шестнадцати. Местная шпана, которая еще вчера стреляла мелочь у метро, теперь завороженно смотрела, как Шуруп собирает портативный радиопередатчик из списанных деталей ДОСААФ.

— Поняли, салаги? — вещал Витька, авторитетно поправляя очки паяльником. — Контур должен быть замкнут чисто. Иначе вместо полезного сигнала поймаете переговоры таксистов.

— Привет, технари, — я похлопал Витьку по плечу. — Как успехи?

— О, командир! — Шуруп просиял. — Всё по плану. Вчера наладили прослушку… то есть, я хотел сказать, дистанционный микрофон направленного действия! Бьет на сто метров через стекло. Пацаны схватывают на лету!

Я одобрительно кивнул. Витька стал настоящим начальником технического отдела. Он нашел себя. А эти пацаны, вместо того чтобы пополнять ряды будущих ОПГ девяностых, сейчас получали навыки, которые сделают их элитой инженерии или связи.

Я прошел в бывший зрительный зал. Здесь всё было жестче.

Кресла давно демонтировали. Пол устилали плотные брезентовые маты. Запах пота, разогретых мышц и мужской агрессии висел в воздухе.

В центре зала Кабан и Михан — мои верные преторианцы, облаченные в темно-синие спортивные костюмы с белыми лампасами — гоняли старшую группу. Человек тридцать крепких парней, с которых семь потов сходило под безжалостными командами моих сержантов.

— Не спать! Локоть выше! Корпус крути, кому сказал! — ревел Кабан, прохаживаясь между парами, отрабатывающими броски. — На улице тебе никто не будет кланяться! Убьют и фамилию не спросят! Жестче вход!

Я остановился у края матов, сложив руки на груди. Я наблюдал, как мои ребята куют из уличного сброда дисциплинированную, смертоносную машину. Я внедрил здесь элементы армейского рукопашного боя, смешанные с уличной грязной тактикой, которую выучил в своем прошлом-будущем. Никаких красивых стоек из кино про карате. Только эффективное выживание: удары в горло, колени в пах, жесткие скрутки суставов.

Михан заметил меня, остановил тренировку коротким свистком и подбежал.

— Здоров, Гендос! — здоровяк вытер пот со лба полотенцем. — Как съездил к большим дядям?

— Нормально, Михан. Дяди думают, — я усмехнулся. — Как пополнение?

— Звери, а не пацаны. Горят желанием работать. Вчера пару местных барыг, которые пытались на районе спекулировать, так упаковали и в милицию сдали, что Сидорчук нам магарыч выставил. Район чистый, как слеза.

— Молодцы. Готовьте основной костяк. В пятницу у нас будет выездное мероприятие. Командировка.

Кабан, подошедший следом, хищно оскалился.

— Поезд? Кого-то брать будем?

— Да, Серега. Будем брать. Подробности завтра в котельной, узким кругом.