«Если вам нужно бесследно удалить с документа лишнюю запись, сделанную фиолетовыми или синими чернилами, не пытайтесь тереть бумагу лезвием или ластиком — останется дыра, за которую в первом же отделе кадров погладят против шерсти. Советский разведчик и ушлый студент знают химию: смешайте в чайной ложке немного марганцовки с уксусной эссенцией до получения темной жидкости. Аккуратно нанесите спичкой на чернила. Они исчезнут, оставив бурое пятно. А пятно легко обесцвечивается обычной перекисью водорода. В большой политике всё работает точно так же: сначала выжигаешь грязь едкой кислотой, а потом заливаешь перекисью, чтобы история выглядела кристально белой».
Маленькие хитрости
Апрель 1971 года вошел в учебники истории не так, как планировали сытые старцы в Кремле. Весна в Москве пахла не только талым снегом, набухающими тополиными почками и сырым асфальтом. Она пахла озоном, грозой и… страхом. Липким, животным страхом партийной номенклатуры, которая внезапно обнаружила, что под ее ногами разверзлась бездна.
Спустя двое суток после того, как Александр Николаевич Шелепин бросил на трибуну XXIV съезда ту самую красную папку, политический ландшафт Советского Союза изменился до неузнаваемости.
Я сидел в гараже ПТУ-31 на перевернутом деревянном поддоне, пил горячий, обжигающий губы чай из алюминиевой кружки и слушал сводки по старенькой радиоле «ВЭФ».
Мир вокруг бурлил. В США разворачивалась так называемая «пинг-понговая дипломатия» — американцы сняли двадцатилетнее эмбарго на торговлю с Китаем, пытаясь разыграть карту против Союза. В Лондоне бушевали забастовки. А здесь, в нашей стране, диктор центрального радио дрогнувшим, непривычно напряженным голосом зачитывал сухое коммюнике ТАСС:
«В связи с резким ухудшением состояния здоровья, товарищ Л. И. Брежнев обратился к Центральному Комитету с просьбой освободить его от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС. Пленум удовлетворил эту просьбу, оставив за товарищем Брежневым почетную должность Председателя Президиума Верховного Совета… Единогласным решением Пленума ЦК КПСС Генеральным секретарем избран товарищ Шелепин Александр Николаевич…»
Витька Шуруп, ковырявшийся в разобранном стартере ГАЗ-51, выронил гаечный ключ. Железяка со звоном ударилась о бетон.
— Генка… — прошептал он, округлив глаза, увеличенные стеклами очков. — Это чё делается-то? Брежнева сняли? «Железного Шурика» поставили?
Я неторопливо отхлебнул чай.
— Почетная пенсия, Витя. В политике убивают без крови. Леониду Ильичу дадут дачу в Завидово, будут возить на охоту и повесят еще пару орденов, чтобы не плакал. А вот его свите повезло меньше.
И я был прав. В официальных новостях об этом, конечно, не трубили, но по Москве уже ползли глухие, пугающие слухи. Завьялов, Журавлёв, генерал Волков и еще десятка два высших чинов МВД и ЦК исчезли. Их кабинеты опечатывали суровые парни в штатском. Говорили, что следователи КГБ изымают на их дачах антиквариат, килограммы золота и чемоданы с иностранной валютой.
Страна содрогнулась. Шелепин, вернувшись к власти, действовал стремительно и безжалостно, как гильотина. Своим первым же негласным указом он вернул из почетной ссылки на Украине своего верного соратника — Владимира Ефимовича Семичастного, восстановив тандем, который когда-то наводил ужас на врагов государства.
— Командир, — Кабан, вытирая руки промасленной ветошью, подошел ко мне. Здоровяк выглядел задумчивым. — Я вот мозгой раскидываю… Это ж те самые документы, которые мы с дачи в Жуковке рвали под пулями? Мы, получается, власть в стране поменяли?
— Мы, Серега, просто вовремя передали нужный гаечный ключ правильному механику, — я усмехнулся. — Затягивать гайки будут они.
В этот момент двери гаража с лязгом распахнулись. Внутрь ударил сноп яркого весеннего солнца. На пороге стоял мужчина в строгом, идеально сшитом сером пальто.
Майор Смирнов. Вернее, теперь уже полковник Смирнов — я успел заметить новые погоны под распахнутым воротом.
Мои парни мгновенно напряглись. Кабан перехватил поудобнее тяжелый монтировочный лом, Михан шагнул из тени. Мышечная память Гвардии работала безупречно.
Я поднял руку, останавливая их. Слез с поддона.
— Вольно, бойцы. Это свои.
Смирнов подошел ко мне. Его лицо, обычно непроницаемое, сегодня светилось плохо скрываемым, хищным торжеством. Он протянул мне руку.
— Здравствуй, Мордов. Или как к тебе теперь обращаться? Товарищ серый кардинал?
Я ответил крепким рукопожатием.
— Для вас, Валерий Петрович, я всегда просто Гена. Поздравляю с повышением. Полковничьи погоны вам к лицу.
— Твоими стараниями, — Смирнов хмыкнул. Он оглядел гараж, морщась от запаха нигрола. — Собирайся. Тебя ждут. И не в тире ДОСААФ. Машина у ворот.
— Кто ждет? — я спокойно засунул руки в карманы куртки.
— Самые верхние, Гена. Самые верхние.
Черная, блестящая как рояль, правительственная «Чайка» летела по выделенной полосе Кутузовского проспекта. Я сидел на заднем сиденье, утопая в нежнейшей коже. Смирнов молчал всю дорогу.
Нас привезли не на Лубянку и не на Старую площадь. Машина свернула в тихий, охраняемый переулок на Воробьевых горах и остановилась перед неприметным двухэтажным особняком, скрытым за высоким кирпичным забором. Классическая гостевая резиденция для встреч высшего уровня без лишних глаз.
Охрана «Девятки» просветила меня взглядами, но, увидев сопровождающего полковника, пропустила внутрь.
В просторном зале с дубовыми панелями, у панорамного окна, выходящего на Москву-реку, стояли двое. Александр Николаевич Шелепин, новый Генеральный секретарь. И Владимир Ефимович Семичастный, которого, по слухам, готовили на пост куратора всех силовых ведомств.
Увидев меня, Шелепин отвернулся от окна. В его холодных, выцветших глазах мелькнула тень улыбки.
— Проходи, Мордов. Садись.
Я не стал тушеваться. Спокойно подошел к тяжелому кожаному креслу, сел, расправил плечи. Встретился взглядом с Семичастным. Тот смотрел на меня с нескрываемым, острым любопытством.
— Значит, это и есть тот самый феномен? — Семичастный прищурился. Голос у него был сочный, властный. — Восемнадцать лет. ПТУ. А оперативные комбинации плетет так, словно четверть века в разведке оттрубил. Александр Николаевич рассказывал, но я, признаться, думал, он преувеличивает.
— Я просто люблю читать правильные книги, Владимир Ефимович, — ровно ответил я. — И не люблю, когда в моей стране мусор копится по углам.
Шелепин подошел к столу, налил себе минеральной воды.
— Мусора мы сейчас выгребаем столько, что полигонов не хватает, — сухо констатировал Генеральный секретарь. — Щёлоковская система сопротивляется, но хребет мы ей уже сломали. Документы Завьялова сработали как кувалда. Ты выполнил свою часть уговора, Мордов. Чисто и эффективно.
Он поставил стакан. Оперся костяшками пальцев о полированную столешницу.
— Государство умеет быть благодарным. У меня есть для тебя предложение, от которого не отказываются. Полковник Смирнов дает тебе блестящую характеристику. Мы предлагаем тебе прямо сейчас, экстерном, зачисление в Высшую школу КГБ. Звание лейтенанта получишь авансом. Через пять лет станешь полковником, возглавишь аналитический отдел. У тебя феноменальный мозг, Гена. И звериное чутье. Твое место в Конторе.
Я молчал.
В прошлой жизни я прошел этот путь. Я носил погоны, я был полковником, я командовал спецназом, планировал зачистки, терял боевых товарищей в чеченской грязи. Я отдал системе всего себя. И чем это закончилось? Прилетел снаряд, и всё.
Система — это машина. Если ты становишься винтиком в ней, пусть даже самым главным, золотым винтиком, ты теряешь свободу маневра. Тебя связывают уставы, приказы, политические интриги и субординация.
А я больше не хотел быть винтиком. Я хотел быть наладчиком этого механизма.
Я медленно покачал головой.
— Я откажусь, Александр Николаевич.
В зале повисла звенящая тишина. Смирнов за моей спиной шумно втянул воздух. Отказывать первым лицам государства было не принято. Это граничило с самоубийством.
Семичастный нахмурил брови.
— Не понял. Ты цену себе набиваешь, студент? Или тебе денег мало?
— Мне не нужны ни деньги, ни погоны, — я подался вперед, уперев взгляд в Шелепина. — Александр Николаевич, вы вычистили верхушку. Вы сняли Брежнева, убрали коррупционеров из МВД. Но вы понимаете, что это только отсрочка? Вы лечите симптомы, а не причину.
Шелепин чуть прищурился.
— Поясни.
— Вы старые, — я бросил это прямо, без дипломатии. — Извините за прямоту, но это биологический факт. Вы, ваши соратники, люди сталинской закалки. Вы железные. Но вам за пятьдесят, за шестьдесят. Кто придет за вами через десять-пятнадцать лет?
Я встал с кресла и начал мерить шагами персидский ковер.
— Я скажу вам, кто придет. Придут те, кому сейчас по двадцать-тридцать лет. Такие, как комсорг из моего ПТУ Игорь Вельтищев. Или как Стас Морозов из ЦК ВЛКСМ. Карьеристы. Фарцовщики в душе. Для них ваши идеи коммунизма — это просто ступенька к импортному магнитофону, джинсам и спецраспределителю. Когда они придут к власти, они продадут эту страну за жвачку и поездки в Париж. Они развалят всё, что вы сейчас пытаетесь спасти, потому что внутри у них пустота. У них нет стержня.
Я остановился напротив Шелепина.
— Вы чистите кабинеты. А гниет — фундамент. Гниет молодежь. Комсомол превратился в бюрократическое болото. Отчеты, взносы, скучные лекции. Пацаны не верят лозунгам. Они слушают западные радиостанции, потому что там — драйв, а у нас — нафталин. Они пьют портвейн в подворотнях и дерутся между собой, потому что им некуда деть свою энергию. Но дерутся пока что между собой, а скоро, совсем скоро они выйдут на улицы. И тогда колыхнёт так, что многие схватятся за головы, а некоторые за головы окровавленные.
Шелепин молчал, но я видел, как ходят желваки на его скулах. Он понимал правоту моих слов.
— И что ты предлагаешь? — тихо спросил Семичастный.
— Отдайте мне Комсомол, — жестко сказал я.
Смирнов за спиной хмыкнул, видимо, решив, что у меня окончательно снесло крышу от мании величия.
— Не весь, конечно, — я усмехнулся. — Я не прошу кабинет в ЦК ВЛКСМ. Дайте мне мандат уполномоченного при ЦК. Прямое подчинение вашему аппарату, Александр Николаевич. Экстратерриториальный статус. И неограниченные полномочия в сфере работы с молодежью.
— Зачем? — Шелепин смотрел на меня не отрываясь.
— Я буду ковать из них волков, а не овец, — я сжал кулак. — Я создам сеть молодежных клубов, аналогов которых нет в мире. Мы заберем их с улиц. Мы дадим им настоящую музыку, а не тоску. Мы дадим им спорт — не только гири и легкую атлетику, но и жесткие контактные единоборства. Карате, рукопашный бой, тактическую подготовку. Мы дадим им кибернетику, радиоэлектронику. Я хочу, чтобы через десять лет элитой страны стали не те, кто красиво читает доклады по бумажке, а те, кто умеет паять компьютеры, ломать челюсти врагам, и кто верит в свою страну, потому что она самая современная и сильная. Если мы не возглавим этот молодежный протест и энергию, ее возглавят наши враги.
В кабинете повисла долгая, тяжелая пауза.
Шелепин подошел к окну. Он смотрел на Москву-реку.
В 2026 году я читал его мемуары. Я знал, что он, в отличие от брежневской команды, всегда понимал важность молодого поколения. Недаром его в свое время называли «комсомольским вождем». Я ударил точно в его политический нерв.
— Ты просишь создать государство в государстве, Мордов, — произнес Шелепин, не оборачиваясь. — Ты хочешь создать структуру, которая будет ломать все привычные советские шаблоны. Ортодоксы в партии меня сожрут за это. Скажут — развожу западную заразу и военизированные отряды хунвейбинов.
— Ортодоксы в скором времени вымрут, — безжалостно констатировал я. — А ваша власть сейчас крепка как никогда. Если мы покажем результат — снижение уличной преступности, технические прорывы, идеологическую преданность нового типа — они заткнутся. Моя Гвардия на Каширке уже показала, как это работает.
Шелепин резко развернулся.
— Хорошо. Ты получишь свой мандат. Должность — Особый инструктор ЦК ВЛКСМ по инновационным методам работы с молодежью. Прямое подчинение моему аппарату. Полковник Смирнов обеспечит тебе негласное прикрытие от Комитета. Делай свои клубы. Играй свою музыку. Учи их драться. Но запомни, Гена: если твои «волки» когда-нибудь обернутся против страны… я лично отдам приказ на твою ликвидацию. Хотя мне этого очень не хочется.
— Если они обернутся против страны, Александр Николаевич, вы не успеете отдать приказ. Я расстреляю их сам, а последнюю пулю приберегу для себя, — я вытянулся по стойке смирно.
Мы поняли друг друга. Союз был заключен.
На следующий день я приехал в свое родное ПТУ. Но уже не как просто студент или член местного райкома. В кармане моей куртки лежал картонный прямоугольник, оттиснутый золотом: спецпропуск ЦК ВЛКСМ.
Я не стал стучать. Я распахнул дверь кабинета комсорга Игоря Вельтищева ударом ноги.
Игорек сидел за столом, попивая кофе. Увидев меня, он дернулся, пролив горячую коричневую жидкость на свои модные импортные брюки.
— Мордов! Ты что себе позволяешь⁈ — взвизгнул он, вскакивая. — Я на тебя управу найду! Я в обком пожалуюсь на твое хулиганство!
Я молча подошел к столу. Достал из кармана свою красную книжечку.
— Читай, гнида. Внимательно.
Вельтищев брезгливо подцепил документ двумя пальцами, стряхнул капли, открыл… и побледнел так, что стал похож на гипсовый бюст Ленина в коридоре. Его губы беззвучно зашевелились, читая должность, штампы и подписи, завизированные на самом верху.
— Это… это как? — просипел он, поднимая на меня глаза, полные первобытного, номенклатурного ужаса. — Особый инструктор ЦК? Прямое подчинение…
— Слушай меня сюда, Игорек, — я оперся кулаками о стол, нависая над ним. — Твоя спокойная жизнь на бумажных отчетах закончилась. С сегодняшнего дня ты — мой личный секретарь по административно-хозяйственной части.
— Я⁈ Секретарь у ПТУшника⁈ Да я…
— Ты — никто! — рявкнул я так, что у него задрожали коленки. — Ты кусок дерьма, которого я могу стереть в порошок одним звонком на Старую площадь. Но ты мне нужен. Твоя природная бюрократическая изворотливость будет работать на меня.
Я начал загибать пальцы.
— Первое. Ты выбиваешь через горисполком передачу нам заброшенного здания старого кинотеатра на окраине района. Документы оформляешь как создание «Молодежного экспериментального центра».
Второе. Ты идешь в ДОСААФ и выбиваешь для нас списание десяти мотоциклов, трех списанных БТРов для технических кружков и кучу радиодеталей.
Третье. Ты обеспечиваешь официальную бронь и зарплату для моих парней — Кабана, Михана и Шурупа. Они теперь — штатные инструкторы ЦК.
Если хоть одно из этих дел затормозится — я отправлю тебя расчищать снег в Норильск. До конца твоих жалких дней. Понял?
Вельтищев судорожно сглотнул. Весь его гонор испарился. Инстинкт самосохранения советского аппаратчика подсказывал ему, что сопротивление бесполезно.
— Понял, Геннадий, — пролепетал он. — Всё сделаю в лучшем виде.
— И не дай бог ты снова начнешь дышать в сторону моих дел, Игорек, — я похлопал его по щеке. — Считай, что ты теперь на минном поле, а пульт от детонатора у меня в кармане. Работай.
Я вышел из кабинета, чувствуя, как внутри разливается пьянящее чувство абсолютной, легализованной власти. Теперь мне не нужно было прятаться по подворотням. Я мог строить свою армию открыто.
Вечером я собрал свою Гвардию в подвале Дома Культуры.
Кабан, Михан, Шуруп, Слава Джими и мелкий, колючий Штопор, которого парни уже окончательно приняли в стаю. Я выложил на стол перед ними свой новый мандат.
Пацаны благоговейно передавали книжечку из рук в руки.
— Мать честная… — пробасил Кабан, с уважением глядя на гербовую печать. — Гендос… Ты теперь, получается, министр?
— Я теперь архитектор, Серега. А вы — мои главные инженеры, — я сел на усилитель. — Уличные драки закончились. Мы создаем Центр. Официальный. Мощный.
Я посмотрел на Кабана и Михана.
— Вы двое становитесь главными инструкторами по физической и тактической подготовке. Мы будем набирать пацанов со всего района. Тех, кто шляется по подворотням, тех, кто пьет портвейн. Будем учить их драться. Но не как гопников. Как спецназ для защиты слабых. Рукопашный бой, самбо, карате — плевать на запреты, у нас будет закрытая секция. Железная дисциплина. Выбьем из них дурь потом и кровью на матах.
Здоровяки довольно переглянулись, хрустя костяшками. Это была работа их мечты.
— Витя, — я перевел взгляд на Шурупа. — Ты возглавишь отдел кибернетики и радиоэлектроники. ДОСААФ спишет нам кучу аппаратуры. Паяйте, изобретайте. Учи пацанов собирать радиостанции, глушилки, первые ЭВМ. За этим будущее, Витя. Твоя задача — найти среди них мозги и заставить эти мозги работать на нас.
Шуруп, поправив очки, закивал с таким энтузиазмом, что едва не уронил паяльник.
— Сделаю, Ген! Я из них таких технарей вылеплю, что они у меня спутники перехватывать будут!
— Слава, — я кивнул звукорежиссеру. — Аппаратуру мы тебе обновим. За казенный счет. Лучшие микрофоны, пульты. Под нашей крышей ты сможешь писа́ть кого угодно. Рок, блюз, джаз. Мы создадим здесь свой Вудсток. Молодежь будет рваться к нам за музыкой, а получать заодно и идеологию. Правильную идеологию.
Я обвел их всех взглядом.
— Мы создаем новый мир, парни. Мир, в котором не будет места застою и гнили. И мы начнем с нашего района. Если опустить руки, то всё пойдёт по накатанной и скатится в отстойное место. А нам этого не нужно. Мы должны идти всегда в гору, чтобы победить одну вершину и увидеть следующую.
Жизнь закрутилась в бешеном ритме. Игорек Вельтищев, движимый страхом, творил чудеса бюрократической эквилибристики. Уже через две недели в нашем распоряжении оказалось просторное, заброшенное здание бывшего кинотеатра «Авангард».
Мы вычистили его своими силами. Вынесли тонны мусора. Застелили зрительный зал борцовскими матами. На сцене установили ударную установку и башни колонок. В фойе оборудовали радиолабораторию.
Слух о новом, фантастическом «Экспериментальном молодежном центре» разлетелся по Москве мгновенно.
К нам потянулись подростки. Сначала с опаской, ожидая скучных лекций. Но когда они видели, как Кабан и Михан в спортивных костюмах жестко бросают друг друга на маты, отрабатывая приемы, от которых у дворовых авторитетов отвисали челюсти; когда они слышали, какой зубодробительный хард-рок рубят на сцене; когда Шуруп показывал им, как собрать портативную рацию из деталей от телевизора — пацаны оставались.
Мы давали им то, чего им так не хватало в советской действительности 70-х: драйв, риск, ощущение собственной крутости и, главное, — четкую, справедливую иерархию. Я ввел жесткий устав. За курение на территории Центра — тридцать отжиманий на кулаках. За алкоголь — спарринг в ринге с Кабаном (после чего желание пить отпадало намертво). За воровство или обиду слабых — первое предупреждение, а потом изгнание навсегда.
Они подчинялись. Потому что хотели быть похожими на нас. Моя «Гвардия» из десяти человек превращалась в армию из двух сотен преданных, тренированных молодых парней. Зачем? Чтобы потом эти двести превратились в две тысячи, а там и по всей стране распространились…
Но в этом водовороте государственных и организационных дел я никогда не забывал о том, ради кого я вообще хотел, чтобы этот мир стал светлее и чище.
Был теплый майский вечер. Москва благоухала цветущей сиренью. Я ждал Светочку у выхода из Универмага.
Она выпорхнула на улицу, в своем светлом плащике, смеющаяся, легкая, как весенний ветер. Увидев меня, она бросилась мне на шею.
— Геночка! Ты сегодня рано!
Я подхватил ее на руки, закружил, наслаждаясь звонким смехом.
— Для тебя, Светик, у меня всегда есть время. Пойдем гулять.
Мы шли по аллеям парка. Света увлеченно рассказывала мне какие-то забавные истории про Зою Михайловну и покупателей. Я слушал ее голос, смотрел на ее профиль в лучах заходящего солнца, и моя душа старого, циничного полковника наполнялась абсолютным, звенящим покоем.
Мы купили эскимо, сели на деревянную лавочку у пруда. Света аккуратно откусила кусочек шоколадной глазури.
Она повернулась ко мне. Ее глаза, огромные и серьезные, внимательно изучали мое лицо.
— Гена… Ты так изменился за этот год.
— Постарел? — усмехнулся я, обнимая ее за плечи.
— Нет. Не постарел, — она покачала головой. — Ты стал… огромным. Я не про рост. Я про то, что внутри. Год назад ты был просто умным парнем из ПТУ, который чинил холодильники и красиво смотрел. А сейчас… Я вижу, как на тебя смотрят люди. Директор магазина здоровается с тобой за руку и лебезит. Милиционеры козыряют. Твои ребята смотрят на тебя как на бога. Ты строишь какие-то центры, заседаешь в высоких кабинетах…
Она прижалась лбом к моему плечу.
— Мне иногда становится страшно, Гена. Страшно, что ты улетишь куда-то высоко-высоко, в этот свой новый, большой мир политики и власти. И забудешь простую продавщицу из рыбного отдела.
У меня перехватило горло. Я аккуратно забрал у нее недоеденное мороженое, положил на обертку. Взял ее лицо в свои ладони, заставив посмотреть мне прямо в глаза.
— Света. Послушай меня внимательно, — мой голос был тихим, но в нем звучала непреложная, абсолютная клятва. — Вся эта политика, кабинеты, власть, центры… Это всё — декорации. Это инструменты. Я делаю всё это только для одной цели. Чтобы в этом безумном мире был маленький, неприступный остров, где мы с тобой сможем быть счастливы. Где никто не посмеет тебе угрожать. Где наши будущие дети смогут расти, не боясь ни бандитов в подворотнях, ни гнилых чиновников.
Я нежно поцеловал ее в губы.
— Ты — мой центр тяжести, Светик. Мой якорь. Если ты когда-нибудь отпустишь меня, я просто разобьюсь вдребезги. Я никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу.
Ее глаза наполнились слезами, но это были слезы абсолютного счастья. Она обняла меня так крепко, словно пыталась слиться со мной воедино.
— Я люблю тебя, Гена, — прошептала она мне в шею. — Мой самый страшный и самый добрый человек на свете.
Но спокойствие, как известно, не может длиться вечно.
Следующим днем, когда я проводил показательную тренировку по ножевому бою для старшей группы в нашем Центре, в зал вошел Слава Джими. Лицо звукорежиссера было белее мела.
Он подозвал меня взмахом руки.
— Гена, — прошептал он, оглядываясь. — Беда.
Я вытер пот со лба полотенцем.
— Что стряслось, Слава? Опять фарцовщики на рынке борзеют?
— Хуже, мэн. Гораздо хуже, — Джими нервно поправил круглые очки. — Помнишь Аркадия Зильбера? Того лощеного композитора из Минкульта, который хотел наши песни умыкнуть, а ты его через комсомол бортанул?
— Помню, — я нахмурился. — Гнида редкостная. А что с ним?
— Он не успокоился, Гена. Он нашел себе новую «крышу». И очень высокую. Он спелся со Стасом Морозовым.
Мой пульс участился. Стас Морозов. Чиновник из ЦК ВЛКСМ. Человек, к которому я обращался за помощью, чтобы задавить Зильбера в прошлый раз.
— Морозов? — я вытер руки. — С чего бы это? Стас же сам его притопил.
— А с того, мэн, что Морозов увидел, во что превратился твой Центр. Он понял, какую силу и влияние ты здесь аккумулировал. И он решил, что такая корова должна доиться в его стойле, — Джими нервно сглотнул. — Мне сегодня пацаны из райкома шепнули. Морозов и Зильбер готовят подставу. Они хотят обвинить твой Центр в создании «военизированной антисоветской организации» и пропаганде западных ценностей. Зильбер написал экспертизу на наши тексты, что это подрыв строя.
Слава схватил меня за рукав.
— Завтра к нам нагрянет комплексная комиссия из ЦК комсомола и МВД. Не Кротов, а люди из другого управления, которых прикормил Морозов. Они перевернут здесь всё вверх дном. Найдут запрещенную литературу — Морозов позаботился, чтобы нам ее подкинули. Найдут незарегистрированную радиоаппаратуру. Тебя снимут, Центр закроют, а нас всех пустят по статье за тунеядство и хулиганство.
Я медленно опустил полотенце на скамейку.
Внутри меня снова проснулся тот самый холодный, расчетливый ветеран спецназа. Я слишком расслабился в лучах своей легальной славы. Я забыл, что в аппаратных играх вчерашний союзник может завтра воткнуть тебе нож в спину ради теплого кресла и контроля над финансовыми потоками.
Стас Морозов. Золотой мальчик, решивший, что может дергать меня за ниточки. Аркадий Зильбер. Плагиатор, возомнивший себя вершителем судеб.
— Спасибо, Слава, — мой голос лязгнул металлом. — Никакой паники. Продолжайте тренировки.
Я развернулся к залу.
— Кабан! Михан! Ко мне, живо!
Два моих верных волкодава в спортивных костюмах подбежали мгновенно.
— Что такое, командир? Кого ломать? — Кабан уже потирал кулаки.
— Ломать никого не будем, Серега. Мы будем играть в высшую политическую лингвистику.
Я посмотрел на них жестким взглядом.
— Сегодня ночью мы переходим на осадное положение. Базу вычистить до стерильности. Простучать каждый сантиметр на предмет подкинутых вещдоков. Но это мелочи.
Я посмотрел на часы.
— Мне нужно нанести один визит. Очень вежливый визит вежливости к товарищу Морозову. Кажется, кто-то в ЦК забыл, что когда ты пытаешься закрыть пасть дракону, он может откусить тебе голову вместе с твоими импортными очками.
Глобальные процессы шли своим чередом. Брежнев ушел, Шелепин брал власть, мир крутился. А я готовился в очередной раз доказать столичной номенклатуре, что с парнями с Каширки в аппаратные игры лучше не играть.
Особенно, если этот парень помнит будущее.