«Если вам предстоит ночная вылазка туда, где территорию охраняют служебные собаки, не надейтесь на свою способность бесшумно ступать. Собака чует адреналин и запах чужака за сотню метров. Суровые таежные охотники и диверсанты СМЕРШа пользовались простым средством: пачка самого дешевого трубочного табака или махорки, смешанная с черным молотым перцем и мятным зубным порошком. Эту адскую смесь нужно щедро рассыпать на свои следы и обтереть ею подошвы. Собака, взявшая такой след, мгновенно сжигает себе обонятельные рецепторы и выходит из строя, оглашая округу жалким чиханием. Биология против инстинктов».

Маленькие хитрости

Апрель тысяча девятьсот семьдесят первого года рвал Москву на части звонкими, грязными ручьями. Столица плавилась под весенним солнцем, сбрасывая с себя серый, задубевший панцирь долгой зимы. В воздухе отчетливо пахло мокрым асфальтом, просыпающейся землей, озоном и бензиновым перегаром. Это был тот самый пьянящий запах перемен, от которого у нормальных котов и студентов сносит крышу, заставляя забыть об учебе и думать только о коленках девчонок.

Но мне было не до весенних обострений. Мой внутренний календарь отсчитывал часы до точки невозврата.

Вся страна сейчас дышала совершенно иным, идеологическим озоном. В Кремлевском дворце съездов гремел тот самый исторический XXIV съезд КПСС. Из каждого утюга, из каждой уличной радиоточки и кухонного репродуктора лились бодрые, металлические голоса дикторов. Под бурные, долго не смолкающие, переходящие в овации аплодисменты товарищ Леонид Ильич Брежнев провозглашал курс на дальнейшее укрепление развитого социализма. Вся партийная номенклатура, лоснящаяся от спецпайков, дубленок и импортного парфюма, радостно потирала руки. Они понимали: впереди их ждут сытые, спокойные десятилетия. Эпоха Застоя официально вступала в свои права, медленно отливаясь в тяжелую бронзу.

А где-то там, на другом конце планеты, захлебывалась в крови операция «Ламшон 719» — американские и южновьетнамские войска вязли в зеленых джунглях Лаоса, поливая их напалмом. Мир лихорадило, он скрипел по швам, но здесь, за кремлевскими стенами, всё казалось гладким, как натертый мастикой паркет обкома.

Все, кроме одной детали. Этой деталью был я. И мой план, который сегодня ночью должен был сорвать этот сытый банкет и пустить под откос карьеры тех, кто собирался жировать на теле моей Родины.

Угрозы Шамаханской царицы Лейлы лишь подстегнули меня. Времени на раскачку больше не было. Майор Смирнов из КГБ ждал результатов, капитан Кротов из МВД, как голодная ищейка, рыл носом землю, пытаясь нащупать наши следы, а Александр Шелепин ждал ту самую «красную папку», которая должна была стать его главным калибром на пленуме.

Мы сидели в нашей котельной. Буржуйка уже не топилась — на улице был уверенный плюс, и в подвале пахло сырым бетоном и застарелой угольной пылью. Под потолком тускло светила лампа в проволочной сетке, отбрасывая резкие тени на лица присутствующих.

Я стоял у разложенной на деревянном ящике схемы, которую передал мне старый волкодав Баринов.

Моя Гвардия была в сборе. Кабан хрустел толстыми пальцами, глядя на чертежи. Михан, скрестив на груди руки-кувалды, хмурил брови. Витька Шуруп нервно протирал стекла своих очков краем рубашки. Они уже не были той уличной шпаной, которую я взял под свое крыло осенью. Вытянулись, заматерели. Теперь это была слаженная, обстрелянная боевая единица.

Но сегодня с нами был еще один человек.

Олег Иванович Баринов. «Глухой». Он сидел на перевернутом ведре из-под краски в своем неизменном потертом драповом пальто, сложив на коленях руки с узловатыми, старческими пальцами. Старый чекист настоял на личном участии.

— Эта папка слишком дорого стоит, студент. Я не могу доверить ее только твоему комсомольскому задору. Там калибр не тот, — сказал он мне утром, глядя своими пронзающими глазами.

Я не стал спорить. Опыт СМЕРШа в диверсионной операции лишним не бывает никогда.

— Слушайте меня внимательно, гвардейцы, — я оперся костяшками пальцев о стол, обводя парней тяжелым, командирским взглядом. Мой голос звучал глухо, впитываясь в сырые стены. — Сегодня мы идем в пасть к дьяволу. Жуковка. Элитный дачный поселок партийной и министерской номенклатуры. Наша цель — дача заместителя министра внутренних дел, генерала Журавлёва.

Шуруп нервно сглотнул, и в тишине подвала этот звук показался выстрелом.

— Генка… Дача генерала МВД? Там же охрана, наверное, как в Мавзолее. Нас же там из пулеметов покрошат. Это же ментовский генералитет!

— Охрана там — спецвзвод милиции. Собаки по внешнему периметру. И новейшая система инфракрасной сигнализации «Алмаз» внутри, — спокойно констатировал я, отмеряя факты как дозы лекарства. — Именно поэтому мы не пойдем в лобовую. В лобовую там ловить нечего. Мы устроим им классический маневр отвлечения внимания. Троянского коня.

Я перевел взгляд на Кабана и Михана.

— Серега, Михан. Ваша задача — обеспечение беспрецедентной шумовой завесы. Прямо по соседству с Жуковкой, буквально в двух километрах через лес, находится поселок строителей, которые возводят новые дачи для ЦК. Сегодня вечером, по официальной путевке от райкома комсомола, заботливо подписанной нашим дорогим Игорьком Вельтищевым, там состоится культурно-массовое мероприятие. Концерт передовой группы «Гром».

Кабан расплылся в плотоядной, широкой улыбке, обнажив крепкие зубы:

— Будем глушить ментов музыкой? Аж до печенок проберет?

— Именно. Слава Джими уже вывез туда всю нашу лучшую аппаратуру. Вы разворачиваете колонки не в сторону зала, а в сторону леса. В сторону правительственных дач. Давид и сессионные гитаристы, которых нашел Джими на Арбате, будут рубить там самый жесткий хард-рок, на который способны. Оправдание простое: «Бичуем язвы западного империализма через музыкальную сатиру». Как только они врубят звук на полную катушку — у охраны в Жуковке стекла задрожат. Половина спецвзвода ломанется в поселок, чтобы заставить волосатиков сделать тише, иначе бояре спать не смогут. Это даст нам окно ровно в двадцать минут. Двадцать минут, пока они будут махать корочками и ругаться с Джими.

— А мы? — Витька Шуруп указал на себя дрожащим пальцем.

— А мы с тобой, Витя, и с Олегом Ивановичем, — я почтительно кивнул на старого чекиста, — в этот момент будем заходить с тыла. Через весеннее болото и лесополосу.

Баринов глухо кашлянул, поправляя воротник пальто.

— Собаки, Мордов. Не забудь. На тыльном периметре два поста с кавказскими овчарками. Их на мясо не купишь, они дрессированные.

Я достал из кармана черную пластиковую коробочку с кнопкой, спаянную Шурупом из радиодеталей.

— Ультразвуковой излучатель. Витька довел его до ума. Собаки будут скулить и жаться к земле от боли в ушах, они нас даже не учуют. Плюс я приготовил спецсмесь с табаком и черным перцем. Засыпем следы на отходе, чтобы ищейки сожгли себе носы. Жалко псов, но что же сделать…

Я посмотрел на часы. Командирские «Восток», подарок Георгия Шавловича, тускло светились фосфорными стрелками в полумраке.

— Выдвигаемся через час. Форма одежды — темная, без блестящих элементов. Лица закрасить жженой пробкой. Никаких документов, спичек, зажигалок с собой. Если нас берут — мы просто заблудившиеся студенты-биологи, которые искали место для пикника и забрели не туда. И запомните: если что-то идет не так — бросаете всё и уходите. Каждый спасает себя. Всё ясно?

— Ясно, командир, — хором выдохнули пацаны. Голоса были напряжены, но в глазах страха не было. Я вылепил из них отличных солдат.

* * *

Жуковка встретила нас густой, чернильной темнотой и пронзительным сырым холодом, тянущим от тающего в оврагах снега. Мы оставили наш песочный «головастик» в глубокой лощине за несколько километров до элитного поселка, накинув на него маскировочную сеть.

Дальше шли пешком. Грязь омерзительно чавкала под высокими резиновыми галошами, которые мы натянули поверх ботинок. Весенний лес пах прелой хвоей, гниющей прошлогодней листвой и сырой землей. Я шел первым, раздвигая руками колючие ветки кустарника и прокладывая тропу сквозь бурелом. За мной, тяжело дыша, но двигаясь на удивление бесшумно и ритмично, шел старик Баринов. Замыкал Шуруп, сгибаясь под тяжестью кофра с фотоаппаратом «Зенит» и набором отмычек.

Остановились на кромке леса, спрятавшись за стволами толстых дубов. Впереди, за неширокой расчищенной просекой, возвышался трехметровый забор, увенчанный спиралью Бруно. За ним, в глубине участка, угадывались массивные контуры огромного трехэтажного особняка.

На часах было двадцать два ноль-ноль.

И ровно в эту секунду со стороны строительного поселка, прошивая лесную чащу насквозь, ударил звук. Это была не просто музыка. Это был низкочастотный, сейсмический акустический удар. Слава Джими выкрутил свои самопальные усилители на запредельную, варварскую мощность. Тяжелый, вибрирующий, грязный гитарный рифф — это был «Immigrant Song» Led Zeppelin, переведенный в первобытный рев, — рванул ночную тишину так, что с ближайших сосен посыпались остатки мокрого снега.

Я усмехнулся. Молодцы пацаны. В этой тихой, номенклатурной гавани такой грохот был равносилен взрыву авиабомбы.

Сквозь прицел ночного бинокля я увидел, как на территории элитной дачи началась суета. Забегали суетливые лучи фонарей. Залаяли собаки. Двое охранников в милицейских бушлатах выбежали за кованые ворота, вглядываясь в темноту, откуда неслась эта звуковая вакханалия. Рации в их руках замигали красными огоньками.

— Работает, — шепнул Баринов, доставая из бездонного кармана пальто вороненый пистолет Марголина с массивным, длинным глушителем.

Оружие спецназа и диверсантов. Старик пришел на настоящую войну.

— Витя. Собаки, — я толкнул Шурупа в плечо.

Витька трясущимися от холода и адреналина руками достал черную коробочку, направил ее в сторону забора и нажал кнопку. Для нас ничего не произошло. Тишина. Но я увидел в бинокль, как две огромные кавказские овчарки, метавшиеся вдоль сетки внутреннего вольера, вдруг дико замотали головами, прижали уши, заскулили и, поджав хвосты, забились в самые дальние углы будок, пытаясь спрятаться от невыносимой, режущей боли.

— Пошли! Время!

Мы рванули через просеку. Никаких перебежек, никаких пригибаний — только быстрый, стелющийся, бесшумный шаг.

Подошли к забору. Я сложил руки в «замок», подставляя колено. Баринов, несмотря на возраст и скрип суставов, легко, как тренированный кот, взлетел по моей спине, ухватился за край забора в том месте, где не было колючей проволоки (эту слепую зону мы вычислили по агентурным схемам), и перемахнул на ту сторону без единого звука.

Следом я перебросил Витьку. Тот неуклюже плюхнулся на газон по ту сторону, тихо охнув. Подпрыгнул сам, цепляясь за влажный верхний край металла. Подтянулся силой одних только рук, перекинул тело и мягко, пружиня коленями, приземлился на раскисший, ухоженный газон.

Территория дачи была огромной, ухоженной до тошноты. Голубые ели, расчищенные от снега дорожки, резные беседки. Особняк сиял темными окнами — генерала Журавлёва не было дома, он находился на закрытом спецмероприятии в МВД, которое должно было закончиться под утро. Охрана оставалась только на внешнем периметре и в дежурке на первом этаже.

Мы короткими, стремительными перебежками, прячась в тенях хвойных деревьев, добрались до террасы.

— Второй этаж. Кабинет с балконом. Справа, — одними губами произнес Баринов, сверяясь с планом в своей феноменальной памяти.

Я кивнул. Подпрыгнул, ухватился за кованую решетку водосточной трубы. Металл обжег голые пальцы ледяным холодом. Я полез наверх, упираясь носками ботинок в шершавую кирпичную кладку, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Тело работало идеально, мышечная память спецназовца вела меня безошибочно. Достигнув балкона, я бесшумно перемахнул через мраморные перила. Сбросил вниз тонкий, прочный капроновый фал.

Через минуту Шуруп, тяжело пыхтя, и старый чекист были рядом со мной на балконе.

Балконная дверь была заперта на сложный финский врезной замок. Но для Шурупа, который тренировался вскрывать сейфы в полевых условиях, это были семечки. Пара движений отмычкой-натяжком, тихий металлический щелчок, и дверь плавно, без единого скрипа подалась внутрь.

Мы скользнули в кабинет генерала.

Здесь было тепло. Пахло дорогой мебельной полиролью, хорошими кубинскими сигарами и заморской кожей. В темноте угадывались массивные шкафы красного дерева, заставленные книгами, и огромный письменный стол.

— Стоять! — я резко выбросил руку, перекрывая путь Шурупу, который уже собирался сделать неосторожный шаг к столу.

— Охранная система — прошептал Баринов, замирая у дверного косяка. — Инфракрасная сетка. Последнее слово советской охранной техники. Заденешь луч — сирена взвоет так, что в Москве услышат, и двери автоматически заблокируются.

Я достал из кармана пачку дешевой «Примы». Вытащил одну сигарету. Прикурил от бензиновой зажигалки, тщательно спрятав огонек в кулаке. Затянулся так глубоко, что едкий табачный дым обжег легкие.

Опустился на корточки и медленно, густо выдохнул сизый дым прямо над ковром.

В темноте кабинета, прорезав табачное облако, тусклым, едва заметным красным светом блеснули тончайшие, невидимые невооруженному глазу нити. Инфракрасные лучи перекрещивались на высоте полуметра от пола, образуя сложную паутину. Одно пересечение — и мы потенциальные трупы.

— Семидесятый год, а технологии буржуйские, — усмехнулся я одними губами. — Витя, за мной. След в след. Голову не поднимать. Олег Иванович, прикрывайте дверь на балкон.

Мы опустились на животы. Ползти по-пластунски под невидимыми лучами, контролируя каждый миллиметр своего тела — это искусство, которое не забывается. Я распластался по дорогому, ворсистому персидскому ковру, как камбала, втягивая живот. Сантиметр за сантиметром мы продвигались к нише в стене, где, скрытый за резной дубовой панелью, находился сейф.

Шуруп пыхтел сзади, ужом извиваясь под лучами. Его очки запотели, но он не смел даже поднять руку, чтобы их протереть.

Мы добрались до стены. Я аккуратно, стараясь не нарушить геометрию лучей, поднялся на колени. Сдвинул дубовую панель.

Передо мной был он. Массивный стальной монстр немецкой фирмы «Bode-Panzer», видимо, вывезенный из Германии еще после войны. Замок с двумя сувальдными механизмами и кодовым лимбом. Защита высочайшего класса.

Я достал стетоскоп, заранее украденный Шурупом из медпункта ПТУ. Приложил холодную мембрану к металлу дверцы.

— Свет, Витя. Красный, — шепнул я.

Шуруп включил фонарик с красным светофильтром. Тусклое кровавое пятно выхватило пожелтевший диск сейфа.

Я начал медленно, по миллиметру вращать лимб. Мои пальцы, облаченные в тончайшие хирургические перчатки, чувствовали малейшее сопротивление стального механизма. Слух был напряжен до предела. Я искал тот самый микронный щелчок, когда паз диска совпадет с ригелем.

Вдалеке, сквозь плотно закрытые немецкие стеклопакеты, глухо бухали басы нашей группы. Концерт на стройке шел полным ходом, работая идеальной шумовой завесой.

Щелк. Первая цифра поймана.

Пот заливал глаза, скатывался по переносице, щипал кожу. Внутри сейфа лежала моя жизнь, жизнь моих людей. И судьба всей политической верхушки страны.

Щелк. Вторая.

Я перешел к сувальдному замку. Вставил отмычку-натяжок. Начал методично прощупывать каждый штифт.

Пять минут. Десять.

Тишина в кабинете давила на барабанные перепонки. Баринов неподвижно стоял у балконной двери, слившись с тенью, сжимая в опущенной руке свой бесшумный пистолет.

И вдруг… сухой, сочный щелчок.

Я нажал на тяжелую латунную ручку. Стальная дверца, смазанная до идеального скольжения, бесшумно, без единого скрипа поплыла на меня.

— Готово, — выдохнул я.

Внутри сейфа, помимо аккуратных пачек рублей и бархатных коробочек с ювелиркой (к которым я даже не притронулся, чтобы не менять квалификацию с политического шпионажа на банальную кражу), лежала она. Красная картонная папка с тесемками.

Я осторожно вытащил ее. Передал Шурупу.

— Снимай. Быстро. Все страницы. Фокус и выдержку не сбей!

Витька развернул свой «Зенит-Е» с макрокольцами. Защелкал затвор. При свете красного фонаря он методично переворачивал страницы, фиксируя на высокочувствительную пленку черную бухгалтерию генералов МВД. Там были списки, суммы откатов с цехов Штерна, с хлопковых баронов Юга, номера иностранных счетов. Всё то, что Шелепин должен был бросить на стол Политбюро, как атомную бомбу.

Мы отсняли тридцать страниц, когда у меня в кармане дважды коротко, панически завибрировала рация.

Сигнал от Кабана.

Я похолодел. Мы договаривались: если Кабан дает сигнал, значит, произошло что-то катастрофическое, что он не может решить своими силами на внешнем периметре.

И в ту же секунду я услышал это сам.

Шум моторов. Резкий, визгливый скрежет тормозов прямо под балконом дачи. Хлопанье тяжелых автомобильных дверей.

Музыка в поселке строителей внезапно оборвалась, оставив после себя оглушительную, зловещую тишину.

— Шухер, — не своим, каркающим голосом прохрипел Баринов от двери. — Хозяин вернулся. И не один. С ним милиция.

Твою же дивизию! Какого черта⁈ Журавлёв должен был быть на спецмероприятии в министерстве до самого утра! Сдали? Нас сдали⁈

Времени на раздумья не было. Секунды утекали, как песок сквозь пальцы.

— Витя, пленку в карман! Папку в сейф! Живо! — скомандовал я, вскакивая с колен.

Шуруп дрожащими руками запихнул папку обратно, я захлопнул дверцу и провернул замок. Мы бросились на пол, чтобы снова ползти под инфракрасными лучами к спасительному балкону.

Но было поздно.

Снизу, с первого этажа, раздался страшный грохот выбиваемых входных дверей. Топот десятков подкованных армейских ботинок по мраморной лестнице.

— Блокировать периметр! Собак спустить! Огонь на поражение! — рявкнул чей-то зычный, командный голос, от которого зазвенели стекла. Это был не Журавлёв. Это был генерал Волков. Цепной пес МВД, прибывший лично за нашими головами.

Мы попали в идеальную, захлопнувшуюся стальную мышеловку.

Шаги уже грохотали по дубовой лестнице, ведущей на второй этаж.

— Под лучи! — крикнул я, толкая остолбеневшего Шурупа на ковер.

Но Витька в панике дернулся. Его тяжелый фотоаппарат, болтающийся на ремне, качнулся и пересек невидимую красную линию.

В ту же секунду весь особняк взорвался оглушительным, парализующим воем сирены. Замигали ослепительные стробоскопы.

— Уходим! В окно! — рявкнул я, вскакивая в полный рост. Прятаться больше не имело смысла.

Дверь кабинета содрогнулась от страшного удара. Ее пытались выбить плечами.

Мы рванули к балкону. Баринов выскочил первым. Я вытолкнул следом оцепеневшего от ужаса Шурупа.

Дверь кабинета с треском разлетелась в щепки. В проеме появились массивные фигуры. МВД.

Они не стали кричать «Стой! Стрелять буду!». Они не собирались брать нас живыми. Они открыли шквальный огонь на подавление.

Автоматная очередь прошила темноту кабинета. Трассеры вспороли дорогие шелковые обои, разнесли в дребезги тяжелую хрустальную люстру. Осколки стекла брызнули во все стороны, впиваясь в мебель.

Я нырнул на балкон рыбкой, перекатываясь по холодному бетону. Пули впились в дверной косяк в дюйме от моей головы, осыпав меня щепками.

— Прыгаем! — я схватил Шурупа за шкирку и буквально перешвырнул его через мраморные перила балкона на мягкий, раскисший газон второго этажа.

Баринов стоял у перил. Старый волкодав СМЕРШа был абсолютно, пугающе спокоен. Он поднял свой пистолет с глушителем, целясь в проем.

— Уходи, студент. Я прикрою, — сухо, без надрыва сказал он.

Он дважды выстрелил в дверной проем. Короткие, глухие пх-пх. Двое бойцов с криками рухнули на пол кабинета, сбитые с ног кинетической энергией пуль. Но их было слишком много.

Ответная очередь из АКМ ударила по балкону.

Я увидел, как тело Баринова дернулось. Его отбросило на перила. На сером драпе пальто, в районе правого плеча, стремительно расплывалось темное, мокрое пятно. Пистолет выпал из его ослабевших пальцев на бетон.

— Олег Иванович!

Я рванулся к нему, подхватил падающего старика под мышки. Несмотря на возраст, он был тяжелым, как мешок с песком.

— Брось меня, дурак… Пленку спасай… Она важнее… — прохрипел Баринов, сплевывая на губы кровавую пену.

— Русские своих на войне не бросают! — прорычал я, перекидывая его тело через перила и перепрыгивая сам.

Мы рухнули вниз. Я принял удар на себя, самортизировав падение профессиональным перекатом. Ледяная грязь и мокрый снег забили рот. Правое плечо взорвалось тупой, пульсирующей болью, но кости, слава богу, были целы.

Вокруг дачи творился ад. Со всех сторон светили слепящие лучи прожекторов. Собаки, очнувшиеся от ультразвука, заливались бешеным, хриплым лаем, рвя поводки. За забором завывали сирены милицейских машин. Кольцо сжималось.

Шуруп барахтался в грязи рядом, потеряв свои очки и тихо поскуливая от страха.

— Витя! Вставай! Бежим! — я взвалил раненого Баринова себе на плечи, применяя классический армейский способ переноски «мельница». Семьдесят пять килограммов мертвого веса придавили меня к раскисшей земле.

Мы рванули к забору.

Сзади, с балкона, ударили лучи фонарей.

— Вон они! У забора! Огонь! — завопил кто-то сверху.

Пули засвистели над нашими головами, с мерзким визгом срезая ветки голубых елей. Я петлял, уходя с линии огня, заставляя полуслепого Шурупа бежать впереди меня зигзагами. Мое молодое тело кричало от натуги. Легкие горели огнем, вдыхая ледяной воздух. Каждый шаг по раскисшей грязи давался с невероятным трудом.

Мы добежали до забора.

Из темноты, с той стороны ограды, вынырнули две гигантские тени. Кабан и Михан. Моя верная Гвардия не ушла. Они не бросили нас, несмотря на приказ отступать при опасности. Они ждали.

Михан, издав звериный, первобытный рык, подпрыгнул, ухватился за верхний край забора и невероятным, нечеловеческим усилием просто вырвал лист зеленого профнастила вместе с клепками. Образовалась рваная дыра.

— Сюда, командир! Быстро! — заорал Кабан, протягивая ручищи.

Я протолкнул Шурупа в дыру. Затем, надрывая спину, перевалил туда стонущего Баринова. Перелез сам, разодрав куртку о рваный край металла.

— В лес! К болотам! Машины там не пройдут! — скомандовал я, подхватывая старика.

Мы бежали через весенний, черный лес. Снежная каша сменялась ледяными, глубокими лужами. Колючие ветки хлестали по лицам, раздирая кожу в кровь. Сзади, неотвратимо, как смерть, нарастал гул погони. Милицейские овчарки брали след. В небо взлетели шипящие осветительные ракеты на парашютах, заливая лес мертвенно-бледным, дрожащим светом.

Кабан и Михан по очереди несли раненого Баринова. Старик терял сознание. Кровотечение из плеча усиливалось, пропитывая пальто.

— Командир… мы не уйдем, — прохрипел Кабан, передавая Баринова мне. Его лицо было черным от сажи и пота. — Собаки нас догонят через десять минут. Они идут широким фронтом. Нас обложили со всех сторон.

Я остановился. Прислонил Баринова к стволу толстой сосны. Дыхание со свистом вырывалось из легких. Я огляделся.

Кабан был прав. Это была не уличная драка с урками Баксана. Это была полномасштабная облава МВД. Щёлоковские псы вцепились нам в глотку и не собирались отпускать.

Я достал из кармана рацию. Нажал кнопку передачи. Эфир молчал. Глушилки?

И вдруг, сквозь треск статических помех, раздался до боли знакомый, сухой, безэмоциональный голос.

— Мордов. Ты жив?

Майор Смирнов. Мой куратор из КГБ.

— Жив, Валерий Петрович! — я крикнул в рацию, перекрывая отдаленный лай собак. — Но у меня «Глухой» тяжелый! Огнестрел в плечо, артерия цела, но потерял много крови! И нас зажали у Черного болота! Собаки на хвосте!

В эфире повисла долгая, секундная пауза. Смирнов принимал решение. Если он вмешается — это открытая война между КГБ и МВД. Это скандал на уровне Политбюро. Это переход Рубикона.

— Двигайтесь к старой просеке ЛЭП. Три километра на север от вашей позиции, — голос майора стал ледяным и абсолютно спокойным. — У вас пятнадцать минут. Не успеете — я вас не знаю.

Рация отключилась.

— Встали! — я подхватил Баринова. — На север! К ЛЭП! Жить будем!

Эти три километра показались мне марш-броском в аду. Мы ползли по пояс в ледяной воде болот. Шуруп несколько раз падал, захлебываясь грязной водой, мы поднимали его за шкирку и тащили дальше. Собачий лай неумолимо приближался. Я уже слышал крики преследователей: «Туда пошли! К болоту!».

Наконец, мы вывалились из кустарника на широкую, вырубленную в лесу просеку, над которой возвышались гигантские стальные мачты высоковольтной линии.

Мы упали в грязь, не в силах больше сделать ни шагу. Баринов не подавал признаков жизни. Пульс был нитевидным, кожа на лице стала восковой.

Из леса за нашими спинами выскочили первые тени преследователей. Яркие лучи фонарей ударили по нашим измученным лицам.

— Стоять! Лицом в землю! Оружие на изготовку! — закричали бойцы МВД, беря нас на мушку из АКС. Собаки рвались с поводков, исходя бешеной, плотоядной слюной.

Я закрыл собой Шурупа. Кабан и Михан, тяжело дыша, встали передо мной, сжав свои жалкие свинчатки. Глупая, но отчаянная попытка защитить командира до последней капли крови.

И тут тишину просеки разорвал рев мощных двигателей.

С противоположной стороны, из темноты, прямо на нас вылетели три черные «Волги» без включенных фар. Они ударили по тормозам, подняв веер грязи и талого снега, и встали глухой стеной между нами и милицейским спецназом, перекрывая им директрису стрельбы.

Из первой машины неторопливо, словно вышел на вечернюю прогулку, появился майор Смирнов. На нем был длинный кожаный плащ, полы которого развевались на ветру.

За ним из машин бесшумно, как тени, посыпались крепкие парни в штатском, но с укороченными автоматами АКС-74У. А вот это уже КГБ. Они рассредоточились за секунду, грамотно используя машины как укрытие, и взяли милиционеров на прицел.

На просеке повисло смертельное, звенящее напряжение. Два силовых ведомства –огромной, ядерной страны стояли друг напротив друга с оружием в руках, готовые нажать на спуск из-за группы мокрых ПТУшников.

Из-за спин милиционеров грузно вышел тучный человек в генеральской шинели. Генерал Волков. Лицо его было багровым от ярости, губы тряслись.

— Смирнов! — проревел Волков, брызгая слюной. — Ты что творишь, чекистская морда⁈ Это государственные преступники! Они вскрыли правительственную дачу! Отойди в сторону, иначе я прикажу стрелять! Вы препятствуете правосудию!

Майор Смирнов засунул руки в глубокие карманы плаща. Он сделал шаг навстречу разъяренному генералу, хрустя грязью.

— Вы ошибаетесь, товарищ генерал, — голос Смирнова был тихим, но в нем лязгала неумолимая сталь Лубянки. — Эти люди — не преступники. Это глубоко законспирированная агентура Комитета Государственной Безопасности. Они проводили санкционированную оперативно-розыскную работу по выявлению фактов тяжелейшей коррупции в высших эшелонах МВД. Ваших эшелонах, Виктор Сергеевич.

Волков поперхнулся воздухом.

— Какая агентура⁈ Это воры и уголовники! Они ранили моих людей! Я вас всех под трибунал пущу!

— Ваши люди открыли огонь первыми, препятствуя государственной безопасности, — Смирнов не отступал ни на миллиметр. Его взгляд был взглядом палача. — Если вы сейчас отдадите приказ стрелять, Виктор Сергеевич, завтра утром вы проснетесь в Лефортово по обвинению в государственной измене и попытке вооруженного мятежа. Документы у нас. И они лягут на стол Председателя. Выбирайте.

Генерал Волков смотрел на спокойного, уверенного в себе майора. Он смотрел на черные дула автоматов чекистов, которые не дрогнут, если получат приказ. Он понял, что проиграл. Смирнов пошел ва-банк, прикрывая нас, и эта наглость сломала милицейского бонзу.

Волков злобно, с бессильной яростью сплюнул в грязь.

— Опустить оружие! — рявкнул он своим бойцам, разворачиваясь к ним спиной. — Вы еще пожалеете об этом, Смирнов! Андропову это даром не пройдет!

Милиция неохотно опустила стволы. Собак оттащили назад.

Смирнов повернулся ко мне. Лицо его было непроницаемым.

— В машину. Живо. Баринова в салон, я вызвал нашего врача.

Мы загрузили раненого старика на заднее сиденье. Шуруп, дрожа как осиновый лист и прижимая к груди фотоаппарат, втиснулся рядом. Мы с Кабаном и Миханом прыгнули во вторую «Волгу».

Машины развернулись и на бешеной скорости рванули прочь, оставляя позади милицейские кордоны, ледяные болота и чудом не начавшуюся войну спецслужб.

Я откинулся на мягкое, теплое сиденье «Волги». Сил не было даже пошевелить пальцем. Пленка с компроматом жгла карман Шурупа. Мы вырвали ее из пасти льва.

Операция «Преемник» перешла в свою финальную, самую опасную фазу. Документы были у нас. Теперь слово было за Александром Шелепиным. И это слово должно было прозвучать как выстрел снайпера в тишине Кремлевского дворца. Политическая доска перевернута. И мы остались на ней главными фигурами.