Корабль — это сон из шепота, — сказал покойник.

Шепот и сны.

Итак, мне приснился сон.

Я снова, без предисловий и объяснений, оказался в туннеле с каменными стенами, спотыкаясь и ощупью пробираясь к далекому, слабому намеку на сероватый свет. На этот раз я был без плаща, но в одеянии из металла, в рыцарских доспехах. Я переступал с ноги на ногу, преодолевая огромное сопротивление, исходившее от каждого скрипучего, проржавевшего сочленения. Я чувствовал эту парализующую слабость во многих других снах, и вместе с осознанием этого пришел кратковременный проблеск ясности. Это тоже был сон, и поскольку я был в нем, то также был архитектором его повествования. Я мог подчиниться этому, придать ему форму — или разрушить его.

У меня не было на то воли.

Момент просветления замерцал, как звезда, которую затмило более темное тело — или, возможно, далекое Солнце, заслоненное каким-нибудь маленьким спутником Юпитера, Сатурна или холодного Урана. Я побрел дальше, отыскивая свет. В конце концов, это был не призрак, а отверстие в туннеле, более широкая часть, где тропинки разветвлялись в более глубокую темноту, а свет пробивался сверху, через лабиринт трещин и шахт. Лазейка, из которой я еще мог бы найти выход.

Блеск стен отразился на моем лице. Я уставился на свое тусклое отражение: отблеск старого металла, остроконечное забрало, плюмаж на тулье шлема. Я поднял руку и сжал забрало окоченевшими в перчатке пальцами. Оно поднялось, но с неохотой и скрежетом, как старый подъемный мост.

Я уставился в пустоту внутри шлема. Пустота уставилась на меня в ответ. Там была чернота, и на мгновение мне показалось, что это полное отсутствие формы, как будто шлем был совершенно пустым. Но мне нужно было только дождаться, когда свет проникнет внутрь. Постепенно появилось лицо.

На самом деле это было вовсе не лицо.

Это был череп, прикрытый лишь тончайшей оболочкой из иссохшей плоти.

К шепоту во сне я добавил крик.

Мортлок постучал, прежде чем войти, и это было милосердно. Я собрался с силами за своим столом, стряхивая сон с глаз, надевая очки и изо всех сил стараясь сделать вид, что минутой ранее вовсе не спал. Я взял ручку и перечеркнул последнюю строчку, которую написал, так что чернила еще блестели.

— Мортлок, входите, — сказал я, радостно повышая голос.

Он просунул голову в мою каюту. — Я услышал крик, доктор, когда подходил ближе. С вами все в порядке?

— Это был возглас восторга, дорогой Мортлок, и не более того. В мгновение ока я увидел выход из тупика, в котором оказался мой рассказ. Боюсь, я позволил своему избытку чувств взять надо мной верх. — Я поерзал на стуле, задаваясь вопросом, насколько вероятно, что какой-нибудь человек воспримет мое объяснение. — Я услышал ваши шаги и понял, что вы собираетесь постучать. Что вас сейчас беспокоит? Абсцесс?

— Я не об этом, сэр. — Мортлок опустил шарф и приложил его к подбородку, на котором, хотя он и был весь в ссадинах от ветра и шарфа, не осталось и следа от былой припухлости. — Вы очень хорошо справились с этим, сэр, я имею в виду, доктор. Надеюсь, я не доставлю вам больше хлопот, но я рассказывал другим мужчинам, как вы меня вырубили, и что я не почувствовал даже щекотки.

— Я доволен. Если знание об эффективности эфира побудит других людей обращаться ко мне со своими жалобами, а не страдать молча, я буду рад этому.

— Разве это не отвлекло бы вас от писанины, сэр? — нетерпеливо спросил Мортлок, кивая на мою рукопись.

— Честно говоря, я бы приветствовал эту работу. Капитан называет «Деметру» удачливым кораблем. Вполне возможно, что он прав: если не считать вашего абсцесса, несчастного случая с коронелем Рамосом — к счастью, исправленного — и нескольких незначительных травм, общий счет действительно был очень небольшим. Конечно, это может продолжаться еще долго, но если команда или наши гости будут продолжать избегать несчастных случаев и увечий, как они это делали, я почти боюсь, что забуду основы своей профессии. — Заметив его непосредственную озабоченность, я улыбнулся поверх своих очков-полумесяцев. — Я не говорю это всерьез, Мортлок, но все-таки хорошо иметь работу, не так ли? В некоторых других рейсах судовой врач был также натуралистом или ботаником: очень полезный способ максимально использовать месяцы, проведенные в море. Но в этих мрачных, сырых широтах стремление к знаниям вряд ли возможно. Чем дальше мы продвигаемся, тем больше у меня портится настроение. Моря становятся все более серыми, небеса — все более бледными, а очертания суши — все более однообразными, когда мы их видим. Вы видели хоть одно живое существо с тех пор, как мы обогнули мыс Горн?

Он возвел глаза к потолку, напрягая память. — Одну-две птицы, сэр, и, по-моему, тюленя, хотя до него было еще далеко.

— Думаю, мы оба можем согласиться, что это скудный набор для монографии. — Я отложил ручку, закрыл чернильницу пробкой, промокнул рукопись и аккуратно закрыл ее. — В чем дело, Мортлок? Кажется, мы только что пробежали совсем близко от тех скал. Что-то случилось?

— Я думаю, сэр, это была небольшая заминка, но в конце концов мы справились с ней вполне достойно.

Я нахмурился. — Справились?

— Трещина мастера Топольского, сэр. Доктор. Та щель в скалах, которую искал русский. Они нашли ее прошлой ночью, капитан проверил приливы и ветры, мистер Фитцпатрик добавил в котел еще антрацита, и мы прошли через нее легко, как крыса в масле. — Он прищурился, глядя на меня так, словно у одного из нас или у обоих было какое-то временное расстройство. — Вам никто не сказал, что происходит?

— Возможно, так оно и было, — признался я, вспомнив, как мои мысли блуждали за последним капитанским столом, как только разговор зашел о вопросах навигации. — Что-то насчет того, чтобы отправиться в защищенные воды в соответствии с чем-то, представляющим интерес для мастера Топольского?

— Вы все поняли, сэр, и никакой ошибки быть не может. Но, думаю, вам лучше услышать остальное от самого капитана. Вот почему он послал меня вниз, чтобы я привел вас наверх.

— Это вопрос медицинского характера? — спросил я с растущим интересом.

— Нет, не это, сэр, доктор. Но вы же ученый человек, и все такое, и это зад-нее, о котором все время упоминают…

— Я думаю, это и есть то самое Сооружение, Мортлок, — мягко поправил я, и кое-что из вчерашнего разговора наконец всплыло в моей памяти. — Похожее на паука пятно на карте Дюпена.

— Карта Дюпена, сэр? Я не уверен, что видел хоть одну из карт старого желторотика. Он очень привязан к ним. Не выпустит их из своего сундука, если рядом будет еще кто-нибудь.

— Что ж, возможно, вас там не было, когда нам объясняли карту, но я хорошо помню этот объект и его видимые размеры. Если он существует — даже если это груда щебня, — это действительно будет чудом нашего времени.

— Но, похоже, вас это не слишком беспокоит.

— О, я буду совершенно доволен, если это окажется правдой, потому что тогда капитан Ван Вут получит часть обещанного ему бонуса, а это пойдет на пользу «Деметре» и ее команде. И, полагаю, я бы тоже не отказался от своей доли этого бонуса. Но на этом мой интерес заканчивается. Нет такого закона, который гласил бы, что каждым человеком должны руководить те же побуждения, что и его собратьями. — Я проницательно посмотрел на него. — Что движет вами, Мортлок?

— В основном, пирог, — отреагировал он, потянувшись к своему уменьшившемуся животу, который ему, несомненно, хотелось набить. — И немного грога. И история, если она будет хорошо рассказана. Я имею в виду, такая, как у вас.

— Вы так добры.

— Я передам капитану, что вы уже в пути, хорошо?

— В этом нет необходимости, я буду там быстрее, чем вы успеете передать сообщение.

Мортлок посмотрел мимо меня на рукопись. — Кстати, я не шучу — это хорошо, и вам следует продолжать в том же духе. Простите, если отвлек вас от написания, постучав в дверь?

— Вы не ошиблись, Мортлок. — Я похлопал по запечатанной рукописи. — Не бойтесь этого. Ветер снова дует в мои паруса. Кажется, я даже определился с названием. Что вы думаете о «Бдении в камне» или «Сооружении во льду»? Роман доктора Сайласа Коуда?

— Думаю, доктор, он разлетится с полок, когда вы решите, какое из них выбрать.

Когда Мортлок ушел, я открыл ящик своего стола, перевязал предплечье и ввел себе хирургический морфий. Если отбросить гипотетическое Сооружение, шприц для подкожных инъекций был чудом нашего времени, столь же искусным в применении лекарств для людей, как и в лечении моей собственной растущей зависимости.

Укрепив себя таким образом — пусть и временно, — я вышел под холодный слабый свет солнца, которое только-только набралось сил подняться над утесами, бухточками и ледниками Патагонии. Мы медленно продвигались вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки, обогнув мыс Кейп после того, как отплыли на юг из Монтевидео. Мы провели там зиму, и в городе было не по сезону сыро и пасмурно. И все же после нескольких недель непрекращающихся штормов на море, пронизывающих ветров и коварного холода Монтевидео остался в моей памяти воплощением благоухания, щедрым оазисом комфорта, изобилия и жизни, на причудливых и красочных улицах которого я бы с радостью упал ниц и поцеловал камни.

Мое предплечье все еще покалывало под рукавом, когда я оценивал наше положение. Стены покрытых пятнами льда скал отступали по обе стороны от «Деметры». В бурлящих водах за кормой они сужались, почти смыкаясь. Мрачное южное небо нависало над обрывом там, где часть его обвалилась, образуя водную горловину между морем и лагуной с соленой водой, к которой мы сейчас приближались.

Лагуна перед нами становилась все шире, а утесы снова переходили в более пологие — хотя и по-прежнему неприступные — склоны из камней, льда и снега. Залив, который мы пересекли, был около двухсот футов в поперечнике, но лагуна расширялась, пока между ее северным и южным берегами не осталось около мили. Я не мог видеть, как далеко она простирается вглубь, но это наблюдение вызвало еще одно запоздалое воспоминание о событиях прошлой ночи: лагуна была изогнута, и мы ожидали, что мыс закроет нам вид на ее внутреннюю восточную оконечность.

Так оно и оказалось. Я мог совершенно отчетливо видеть мыс примерно в двух милях впереди по правому борту. Это была скала в форме черепа, выступавшая из пологого склона утеса. Череп, казалось, балансировал ненадежно, как будто достаточно было легкого порыва ветра, чтобы он свалился в лагуну.

Ван Вут и Топольский стояли у штурвала. Рядом с ними был Дюпен, картограф, а рядом с Дюпеном — коронель Рамос, у которого была забинтована голова (на его безволосой голове больше ничего не было) и который демонстрировал похвальное восстановление сил после несчастного случая.

— Сайлас, — сказал Рамос, кивая.

— Доброе утро, доктор! — окликнул меня Ван Вут. — Простите, что вызываю вас. Я знаю, что это не совсем медицинское мероприятие, но мы не думали, что вы поблагодарите нас за то, что позволили вам пропустить его. Не так ли, мастер?

— Как будет угодно Коуду, — равнодушно ответил Топольский, и я понял, что именно капитан думал обо мне — и, возможно, о Рамосе — но не русский, для которого я был всего лишь досадной помехой в его контракте с Ван Вутом.

Я осторожно ступал по палубе, приближаясь к собравшимся. — Это очаровательная лагуна, джентльмены.

— Это не просто лагуна, — сказал Топольский, и его веселые глаза блеснули из-под узкого поля между шерстяной шапкой и шарфом, который он натянул на нос. — Этого водоема нет ни на одной карте, принадлежащей какой-либо морской державе. Ни в прошлом, ни в настоящем! Если не считать наших собственных карт, это место совершенно неизвестно. И все же мы здесь, видим его собственными глазами! Считайте, что вам действительно повезло.

— Здесь есть вода, — признался я. — И камни. И немного льда. И довольно много неба над нами. И этот мыс, я полагаю, имеет какую-то особенность.

Топольский с отвращением покачал головой. — Вы напрасно тратите время на исследования, Коуд. Ваше воображение замкнуто на себе из-за постоянного неправильного применения. В нашем смелом новом мире нет места простому вымыслу.

— Я буду иметь это в виду.

Топольский повернулся к молодому картографу. — Дюпен, есть какие-нибудь намеки на нашу добычу?

Молодой человек с резкими чертами лица отвел взгляд от любопытного оптического прибора, который он носил на ремешке на шее. Тот состоял из двух сжатых телескопов, соединенных бок о бок и расположенных на таком же скромном расстоянии друг от друга, как и его собственные близко посаженные серо-зеленые глаза.

— Нет, — сообщил он и вернулся к своим наблюдениям.

— Что это за штука, через которую вы смотрите? — спросил я.

— Пара бинокулярных телескопов, — ответил молодой человек, не глядя на меня. — Недавний патент Порро, но с усовершенствованиями герра Брукера в области коллимации призм.

— Для нашей экспедиции только последние достижения науки, — провозгласил Топольский, как будто все еще пытался заручиться спонсорской поддержкой.

— Пока мы экономим на всем остальном, — пробормотал Рамос.

— Надеюсь, переход через залив не слишком вас встревожил? — спросил Ван Вут, поглаживая жесткие усы. — Я бы не хотел рисковать в этих водах без помощи нашего судового котла, но в конце концов мы справились с этим без особых трудностей.

— Я очень рад это слышать. Я действительно видел, как скала приближается, но предположил, что если бы это вызывало беспокойство, мне бы сообщили.

— Не было никакой реальной угрозы несчастного случая, — сказал Ван Вут. — Это не значит, что мы не предприняли всех мер предосторожности, и что нам не следует быть менее бдительными, когда мы войдем в лагуну.

— Мы будем плыть до самого Сооружения? Карта месье Дюпена показалась мне очень подробной, но только вы будете знать, сможем ли мы проплыть весь путь на восток или часть пути придется проделать вдоль берега.

Топольский попенял Дюпену: — Я думал, мы договорились не разглашать конфиденциальные карты, пока не окажемся в безопасности в лагуне.

Дюпен отвел бинокль от глаз. Его щеки были ввалившимися, цвета прокисшего молока. Скулы выступали, как пара коварных горных хребтов. — Топографическая карта остается у меня. Чтобы увидеть это, ему пришлось бы рыться в моих запечатанных вещах.

Если бы такое предложение исходило от любого другого человека, оно послужило бы основанием для немедленных и безоговорочных извинений, за которыми последовало бы требование сатисфакции, если бы они не последовали. Я знал, что Дюпен не должен придерживаться таких стандартов. Он ничего не мог с собой поделать. Он мог контролировать свой язык не больше, чем другие люди могут контролировать биение своего сердца. В его словах не было намеренной провокации, просто утверждение фактов, какими он их видел.

— Я этого не делал, месье Дюпен, — спокойно ответил я. — Я отчетливо помню, что видел карту на капитанском столе за шерри и сигарами. По-моему, это было в тот же вечер, когда я посоветовал вам больше отдыхать ради вашего здоровья.

— Похожая карта, возможно, одна из наших собственных, — дипломатично вставил Ван Вут, предлагая мне сохранить лицо и пытаясь сохранить мир между своими гостями и недавно нанятым врачом «Деметры». — Мы с Мергатройдом отметили несколько из них, размышляя о нашей цели. Несомненно, это была одна из тех, которые вы видели.

Я энергично кивнул. — Конечно, так и должно было быть.

Дюпен вернулся к своим наблюдениям. Топольский бросил на меня осторожный взгляд, в то время как Рамос только нахмурился, не высказывая никаких суждений, кроме как в знак нежелания принимать чью-либо сторону.

— Отвечая на ваш вполне обоснованный вопрос, — сказал Ван Вут, — мы, скорее всего, не станем рисковать «Деметрой» и приближаться к берегу. Но в спокойных водах лагуны, вдали от приливных волн у входа в залив, вполне возможно отправиться в плавание на лодках. Если позволит рельеф берега, Мергатройд может организовать разбивку лагеря, чтобы лодкам не приходилось без необходимости приходить и уходить.

— Сайлас присоединится к нам? — спросил Рамос.

Ван Вут, должно быть, уже обдумал этот вопрос, потому что его ответ последовал незамедлительно.

— Если врач не перегружен работой на «Деметре», то это представляется наиболее разумным решением на случай болезни или травмы тех, кто сойдет на берег.

— Никаких «если», — сказал Топольский. — Это прописано в контракте. При возникновении производственных проблем Коуд должен отдавать приоритет лечению экспедиционной группы.

— Мой приоритет, — сказал я, — будет отдан человеку, который больше всего нуждается в моем уходе.

— Тогда вы заставите своего капитана нарушить его обязательства!

— Я уверен, что не должно быть никаких разногласий, и нам нет необходимости ставить вопросы контракта выше похвальной щепетильности доктора Коуда, — мягко сказал Ван Вут. Он доверительно наклонился ко мне. — Кроме того, это может быть в ваших интересах, Сайлас. Несколько дней на суше, вдали от морской болезни и пределов «Деметры», сотворили бы чудеса с вашим здоровьем.

Я улыбнулся. — Неужели моя рвота была настолько очевидна?

Топольский усмехнулся. — Если бы мы знали, что наш хирург будет подвержен морской болезни, а также полету фантазии, мы могли бы раскинуть сеть чуть шире, чем варварские лачуги Плимута. Я позволил себе подумать, что вы состоите в родстве с Коудами из Эксетера, доктор! Я думал, что с деньгами, которые поступают в эту известную и респектабельную семью, мы можем быть уверены в уровне вашего образования. Это был мираж!

— Я не несу ответственности за любые предположения, сделанные относительно моего имени, — ответил я. — Кроме того, я состою в родстве с леди Коуд. Полагаю, я могу быть пятым кузеном или кем-то в этом роде.

— Пятый кузен на пятиразрядном шлюпе! Как удачно!

— Я бы не стоял здесь, если бы Сайлас не был так силен в своем искусстве, — сказал Рамос.

— А ты, Рамос? — презрительно спросил Топольский. — Я бы не стал так скоро использовать тебя в качестве эталона способностей Коуда! Ты стал мягкотелым с тех пор, как он тебе это внушил. Почему ты не защищаешь меня, когда наш контракт превращается в юридическую насмешку?

— Я вижу это, — сказал Дюпен.

— Что? — спросил я.

— Сооружение.

— Ты видишь его? — недоверчиво спросил Топольский. — Это нелепо, Дюпен! Мы еще даже не начали огибать мыс!

— Тем не менее, я вижу это. — В голосе Дюпена не было ни капли волнения, как будто он диктовал прошлогодние новости. — Над мысом есть выступ.

Топольский выхватил бинокль из рук Дюпена и сунул его в щель между своей шляпой и шарфом. Он обвел взглядом массивное препятствие на мысе, пока наконец что-то не привлекло его внимание.

— Боже мой, Дюпен!

— Теперь вы это видите, — заявил картограф.

— Я вижу то, что, как мне кажется, видели и вы. Серый выступ в форме пальца, похожий на вершину башни? Но это не может быть тем, чем кажется! Эта скала в форме черепа, должно быть, возвышается на восемьсот или девятьсот футов над лагуной! Если за мысом есть что-то, что возвышается настолько, что его можно увидеть, значит, оно должно быть еще выше! Двусмысленности быть не может!

— Могу я это увидеть? — спросил я.

Дюпен все еще держал бинокль на шее, но он слегка дрожащими руками снял его, чтобы я мог посмотреть, и с некоторым беспокойством наблюдал, как я всматриваюсь в окуляры. Между окулярами находилось колесико для регулировки фокуса, похожее на то, как оно расположено в микроскопе. Благодаря превосходной оптике мыс был виден отчетливо. Я проследил за его голым, лишенным мха верхним краем — так сказать, блестящей серой макушкой черепа, — пока не обнаружил выступ, который уже заметили другие люди. Он был очень маленьким, едва ли больше вертикальной серой полоски, похожим на одинокий столб ограды, стоящий на страже на вершине холма.

— Признаюсь, джентльмены, мне нелегко определить природу этого объекта. Если бы я сам наткнулся на это, я бы с легкостью решил, что это не что иное, как вертикальный камень, стоящий на вершине мыса.

Дюпен смахнул со лба колючую струйку пота, отбросив застрявший там локон желтых волос.

— Оно движется.

— Это что? — спросил я.

— Он имеет в виду наше относительное движение, — сказал Топольский. — Мы все еще движемся под паром, хотя и продвигаемся с очень малой скоростью — разумная осторожность капитана возобладала — и все же нашего движения достаточно, чтобы отличить выступ от мыса! Это немного похоже на эффект параллакса, с помощью которого наши астрономы определяют, что на самом деле одна звезда находится на другом расстоянии! Звезды не движутся, но Земля движется, вращаясь вокруг Солнца. Мы — Земля!

Я медленно кивнул. — Теперь я понимаю. — Выступ медленно двигался по черепу справа налево, но, чтобы быть уверенным в этом движении, нужно было понаблюдать за ним несколько секунд. — И да, я подразумеваю, что он должен находиться в какой-то более высокой точке, чем вершина мыса. Более высокой и удаленной. Но это все равно может быть природной вершиной. — Я передал бинокулярный телескоп Ван Вуту. — Капитан?

Похоже, ему раньше не разрешалось брать его в руки или рассматривать, потому что его пальцы на мгновение задержались на них, прежде чем поднести к глазам. Я подумал, не считает ли он их причудливой, несущественной игрушкой, но был слишком вежлив, чтобы сказать об этом, или же он предпочитал его своей старой, но прочной подзорной трубе.

Он посмотрел с минуту, затем передал обратно Дюпену. Рамос ничего не сказал, и в группе Топольского, очевидно, было решено, что этот отдаленный взгляд не вызвал у солдата ни интереса, ни беспокойства.

— Честно говоря, я не знаю, что это такое, — сказал Ван Вут. — Если это башня, то она должна находиться по меньшей мере на высоте одиннадцати-двенадцати сотен футов над лагуной. Если это указывает на размер вашего сооружения… — Но он не стал развивать эту дикую догадку дальше. — Мы увидим это достаточно скоро, когда мыса на нашем пути больше не будет. Я думаю, что это случится примерно через два часа.

— Мы должны отметить этот момент, — сказал Топольский. — Освещение хорошее, палуба не слишком раскачивается.

— Вы хотите сделать фотографию? — спросил капитан Ван Вут с видом человека, который только что осознал свои худшие опасения.

Глаза Топольского загорелись внезапным энтузиазмом, морщинки вокруг них углубились. — Мы должны идти в ногу со временем, джентльмены! Или, скорее, — поскольку мне потребуется довольно длительная выдержка, — мы не должны двигаться!