Рамос пошевелился, когда я ослабил его путы, убедившись, что до утра он вряд ли причинит себе вред.

— Где вы были, Сайлас? Вам, конечно, нужно поспать?

— Я пойду спать, Лионель. — Я потер слезящиеся глаза. — Я был в каюте капитана. Вы знаете, какой залив искал ваш работодатель?

— Я знал о его безрассудстве.

— Вы не верили в это? — Я налил ему воды и поднес к губам. — Я думал, это обязательное условие для того, чтобы поступить на службу к мастеру Топольскому.

— Это не так, дорогой Сайлас. Мастер Топольский потребовал от меня только, чтобы я поклялся служить ему в вопросах безопасности, контрактного права и военной экспертизы, которая может потребоваться. Вы это прекрасно знаете. Ваш капитан — честный человек, и я считаю его справедливым в отношениях, но у нас с ним контракт, и я должен напомнить ему об условиях, если наши мнения разойдутся.

— И обеспечить выполнение этих условий, если потребуется?

— Думаю, что убедительных слов было бы достаточно. Идальго добился гораздо большего с помощью слов, чем с помощью пороха, и я стараюсь держаться в тени этого человека. — Он печально оглядел свое тело, все еще лежащее на столе, где я оперировал его. — Кроме того, я всего лишь один из сотни на корабле, и теперь у меня дыра в голове. Люди внизу — не солдаты, но я бы не хотел нажить врага ни в ком из них.

— Как и вы, Лионель. — Я начал раздеваться, пока у меня еще оставались на это силы. — Но, как бы там ни было, это настоящее безумие. Дюпен нашел расщелину — так они продолжают называть ее, — и если наш голландец удовлетворится, то завтра мы поплывем через нее в водоем, который сейчас скрыт от нас скалами. Полагаю, вы знаете об укреплении, которое Топольский ожидает найти в восточной части лагуны? Брукер назвал его «Сооружением».

— Я знаю только, что меня могут позвать, чтобы найти вход в него.

— Вы верите, что оно существует?

— Я не верил, что мы найдем этот вход. Теперь, когда мы нашли, я готов принять все остальное. — Он помолчал. — Но мое участие остается практичным. Когда мы приблизимся к Сооружению, я посоветую, как безопаснее подойти к нему. Если он пожелает, чтобы мы проложили себе путь взрывом, я дам совет по использованию пороха. Когда мы окажемся внутри, я позабочусь о ловушках. Природа этого предмета представляет проблему для других людей.

— Он думает, что это может принести вам состояние.

— Если он прав, то деньги помогут моим друзьям в Новой Испании. И, возможно, однажды, если их предприятие увенчается успехом, я смогу вернуться в Вальядолид, не оглядываясь по сторонам. Деньги могут помочь и в этом. — Я почувствовал, как больно ему было говорить о своих проблемах, как он стремился перевести разговор на другую тему. — А как насчет вас, Сайлас?

— А как же я? — Я улыбнулся, на мгновение задумавшись. И в этот момент перед моими глазами начала складываться какая-то картина, разворачиваясь так же красочно и соблазнительно, как детский бумажный театр, состоящий из хитроумных складок и петель. — Я бы хотел вернуться в Плимут и стать врачом на суше.

На его выпуклом лбу прорезалась глубокая скептическая складка. — Разве не в Лондон? Я думал, что всех вас, англичан, тянет в Лондон, как мух на гуано.

— Нет, меня вполне устроил бы Плимут, — сказал я, усмехнувшись его понятному заблуждению. — Воздух там, во-первых, свежее. Меня бы устроил вид на море, но не слишком близко. — Картина раскрывалась еще больше. — Скромный коттедж, выкрашенный в белый цвет, небольшой фруктовый сад, возможно, даже жена, если она согласится с моими мечтаниями. Я бы назвал его коттеджем Хиллтоп. Там были бы виноградные лозы и жимолость, и, возможно, несколько прекрасных дубов. Я бы хотел, чтобы у меня было достаточно пациентов, чтобы вести бухгалтерию, и чтобы я мог приносить какую-то пользу горожанам, но не так много, чтобы они мешали мне писать. Не кажется ли это неразумным?

— Думаю, вы больше приспособлены к морю, чем считаете.

— И я рад, что это мое первое и последнее плавание. С тех пор, как мы отправились, я не был по-настоящему счастлив. Если меня не укачивает, я мерзну. Если мне не холодно, я измотан. Когда я не испытываю ни того, ни другого, мне становится страшно. И все же, если и есть что-то, о чем я не пожалею, так это о нашем знакомстве.

— Не каждый друг сверлит мозги другому другу.

— Человеческие дела были бы действительно любопытными, если бы это было принято. — Я снова оценил его, по-прежнему как друга, но уже проницательным взглядом моего хирурга. — Есть ли что-нибудь, что, по вашему мнению, вам нужно, прежде чем я уйду спать?

— Я только хотел бы удовлетворить ваше любопытство по поводу этого названия. «Бдение в камне».

— Вы выяснили, откуда оно взялось? — спросил я с возрастающим интересом.

— Нет, Сайлас. — Он посмотрел на меня с нежностью и сожалением, как отец, который должен сообщить своему любимому сыну, что не может оставить себе щенка. — Я порылся в своей памяти и убедился, насколько это возможно, что это ничего не значит. Ничего. Это не стихотворение или песня из моей родной страны, не картина или что-то еще, что я могу вспомнить. Должно быть, я случайно услышал эти слова и перевел их во сне на испанский.

— Но не от меня!

— Люди говорят во сне разные вещи, как вы уже поняли. На корабле такие вещи легко могут достичь ушей других людей, даже если они сами спят. Корабль — это сон, полный шепота.

— У вас добрые намерения, — ласково сказал я. — Но, боюсь, мое любопытство далеко не удовлетворено.

— Спите спокойно, Сайлас, а утром вас будут беспокоить другие вещи.

Я улыбнулся суровой истине, очевидной в этих словах. Жизнь действительно была непрерывным уроком в поиске способов уменьшить беспокойство по поводу определенных вещей, чтобы освободить место для новых забот, которые появлялись с быстротой и регулярностью почтовых карет.

Рамос закрыл глаза и замер. В течение двадцати минут я наблюдал за ним в поисках признаков возбуждения, пока не убедился, что его сон был приятным. Мне следовало сразу же отправиться в свою постель, но какое-то мазохистское побуждение заставило меня вернуться к столу. Я открыл свою рукопись на последней законченной странице и с негодованием уставился на нее, испытывая такую же неприязнь к книге, как и к виновнице ее уничтожения, проклятой миледи Косайл. Я вырвал последнюю страницу, смял ее в комок и уже собирался взяться за предыдущую, когда какой-то более мудрый инстинкт остановил мою руку. Как бы сильно я ни ненавидел эту работу, как бы мне ни претил грех гордыни, из-за которого я ввязался в это предприятие, было трудно пренебречь хорошим мнением Мортлока и мичманов. Возможно, их вкусы были не так хорошо сформированы, как у миледи Косайл и ей подобных, но если мои слова дали этим людям хоть мгновение передышки от скуки их жизни, какое я имел право лишать их еще одного?

Я взял щепотку табаку из своей табакерки и вскоре забылся.

Должно быть, я на ощупь добрался до кровати, потому что проснулся от того, что в иллюминаторах каюты, где я забыл задернуть занавески, дрожал водянистый свет. Сон рассеивался, как дымовая скульптура, растаскиваемая легким ветерком. Я снова бродил по тому мрачному каменному туннелю. Эта картина всегда была одна и та же: спотыкающееся продвижение в темноте, с капюшоном на голове, пока, наконец, я не оказывался в помещении, где луч света падал сверху на поверхность отполированного камня, служившего грубым зеркалом. В зеркале я мельком увидел свое отражение в капюшоне и с ужасной неизбежностью откинул капюшон, пока свет не выхватил контуры черепа с пустыми глазницами и оскаленной челюстью, и я непременно застонал или закричал, призывая милосердное сознание.

Я поднялся, дрожа всем телом, чтобы прогнать сон из головы. Почему это так мучило меня? На корабле было достаточно причин для ночных кошмаров, так почему же мне снились темные туннели и черепа в капюшонах, а не утопление или ужасы битвы?

Я взглянул на Рамоса, наблюдая, как медленно поднимается его массивная грудь, словно напрягалась сама Земля, и какое умиротворенное у него лицо, не обремененное мирскими заботами, как у спящего святого. Должно быть, мой крик был тихим, потому что он его не потревожил.

Стараясь держаться прямо на раскачивающемся корабля, я умылся и оделся, а затем случайно заметил, что смятый листок все еще лежит на моем столе. Смятый, но не скомканный, как будто его терпеливо разворачивали и разглаживали, пока я спал. С нарастающим беспокойством я сел в кресло и взял скомканный листок в руки, разглаживая его еще больше.

Мои слова были такими, какими я их запомнил, вплоть до того момента, когда поток слов покинул меня, и мое перо нарисовало линию многоточий в ожидании: корни, из которых могли бы распуститься слова, когда вдохновение вновь овладеет мной. Но эти слова не были всей частью вырванного листа. Крупными, смелыми штрихами, безжалостно перечеркивающими предыдущий текст, были вычеркнуты три слова:

Инверсия!

Инверсия!

Выворачивание!

Я уставился на грубое украшение, отметив, как чернила растеклись по бороздкам и складкам бумаги, указывая на то, что оно было сделано после того, как я скомкал страницу. Я снова взглянул на Рамоса, на мгновение подумав, что он, возможно, пришел в себя после выздоровления и нацарапал этот палимпсест на моей работе.

Но, по правде говоря, я уже хорошо знал автора преступления. Это была моя и только моя рука. В какой-то момент между моим последним ясным воспоминанием и пробуждением я развернул шарик и снова взялся за ручку. Какой-то предрассветный бред, вызванный последней щепоткой опиума, подтолкнул меня к этому акту вандализма. Но в свете нового дня я не видел смысла в словах, которые сам же и оставил.

— Выворачивание, — произнес я вслух, как будто, подобно заклинанию, значение этого слова могло раскрыться, если его произнести вслух. Но мое сознание потеряло его значение. Я чувствовал, что должен знать, что сотворила моя собственная бессознательная воля, но не было ничего. Ничего, кроме предположения, что, поскольку сначала была написана инверсия, а затем сердито исправлена (сила этого зачеркивания была почти достаточной, чтобы прорезать бумагу до другой стороны), то две формы, должно быть, были достаточно похожи, чтобы их можно было перепутать в моем сознании.

Передо мной промелькнула картина: мое сверло проникает в Рамоса, как при трепанации, но вместо того, чтобы держать в руках скобу, я нахожусь под сводом его черепа, как наблюдатель изнутри, смотрящий на костяной потолок. Затем кость превратилась в бумагу, а сверло — в режущее острие, пробивающееся снаружи.

Сверху раздался оклик, шарканье шагов возвестило о каком-то срочном, но, несомненно, рутинном деле. Корабль раскачивался, бревна стонали, как будто, подобно ленивому мышелову, ему стало чрезвычайно удобно лежать именно так, и он не хотел, чтобы его беспокоили. Шум, каким бы обычным он ни был, разбудил коронеля. Я был рад этому, потому что это давало мне возможность думать не только о себе.

Он зевнул и заставил себя открыть один глаз.

— Вы отдохнули, Сайлас?

Я снова скомкал бумажный шарик и сунул его в маленькую печурку, которая служила единственным источником тепла в моей каюте. Сейчас она не была зажжена, но скоро должна была зажечься.

— Я вполне сносно отдохнул, Лионель, — солгал я ему. — И с нетерпением жду того, что принесет этот день.

Я поднялся на палубу. Ветер стих, и, хотя мы стояли на якоре, волна была не такой тошнотворной, как могла бы быть. Море было скорее серым, чем голубым или зеленым, а солнце — жалким желтым пятнышком, которое лишь чуть-чуть соизволило подняться над линией утесов. Маленькие айсберги — если их действительно можно было назвать айсбергами — проплывали мимо нас на юг дружной вереницей, словно белый скот, ищущий свежее пастбище. Скалы были в основном в тени, и только на их верхнюю часть падал прямой солнечный свет. Однако этого было достаточно, чтобы обеспечить гораздо лучший обзор бухты и воды за ней.

Залив оказался шире, чем я опасался ночью, и мысль о том, чтобы пройти через него, больше не казалась такой уж нелепой. Скалы — по крайней мере, там, где они были прорваны в этом месте — образовывали отвесную, но узкую стену высотой около четырехсот футов. Проход был около двухсот футов в поперечнике, в пять или шесть раз шире, чем «Деметра», а самая узкая часть канала простиралась примерно на триста-четыреста футов от моря, прежде чем расшириться и перейти в лагуну. Я понял, что мысль о том, чтобы пройти в залив, будоражила воображение только из-за сурового вида скал. Если бы скалы были стенами гавани, я бы никогда не усомнился в том, что проход судоходен.

Ван Вут, Топольский и Дюпен снова стояли у штурвала. Капитан и мастер Топольский вели непринужденную, оживленную беседу о некоторых аспектах предстоящей нам операции. Ван Вут, посасывая трубку, указывал на такелаж, паруса и снасти, Топольский кивал, как прилежный ученик. Дюпен склонил свою угловатую голову, изучая что-то у себя в руках: маленький листок бумаги, испачканный чернилами, от которых, в свою очередь, посинели его пальцы.

— Доброе утро, джентльмены, — окликнул я.

— Доброе утро, доктор, — ответил Ван Вут. — Мы надеемся, коронель в порядке?

— Да, он очень хорошо отдохнул. Чего, думаю, нельзя сказать о месье Дюпене, которого я не ожидал увидеть на палубе.

— Я чувствую себя достаточно хорошо, — сказал Дюпен, не отрывая взгляда от бумажного предмета. Это было что-то вроде шара или фонаря, сделанного из складок, которые раздувались и сжимались, как кузнечные меха, когда он нажимал пальцами на шарниры.

— Убедитесь, что Рамос в безопасности, — сказал Ван Вут. — «Деметра» может немного пошевелиться, когда мы будем прокладывать путь через трещину, и мы бы не хотели, чтобы он упал.

— Я так и сделаю. Чувствую, что решение принято?

— Действительно, это так.

— Капитан убедился, что проход безопасен, — сказал Топольский.

— Это не совсем мои слова, — поправил капитан. — Посоветовавшись со своими офицерами, я решил, что риск не больше, чем сидеть здесь, в этом ледяном потоке, концентрация которого, как вы могли заметить, выше, чем вчера. Я ожидаю, что в лагуне нас будут не так сильно беспокоить айсберги. Возможно, из-за льда. Но это уже другая проблема, и я не думаю, что лагуна замерзнет раньше конца сезона.

— Вы удовлетворены тем, что мы можем проплыть через этот пролом? — спросил я.

— Плавание под парусом будет лишь малой частью этого, Сайлас. Я только что объяснял мастеру Топольскому, что мы будем полагаться больше на приливное течение, чем на ветер, который, вероятно, будет непредсказуемым в пределах этого пролива. Но прилив и отлив происходят регулярно, и при условии, что в проливе будет достаточная глубина…

Я постарался, чтобы мой голос не срывался от тревоги.

— В этом есть сомнения?

— Камни, из которых когда-то состоял этот утес, — та часть, которая отсутствует, — должны быть куда-то деться. Нам следует верить, что они были разбросаны далеко от разлома, а не лежали прямо под водой.

— Хотелось бы надеяться, что мы полагаемся на что-то более существенное, чем доверие, — сказал я.

Дюпен оторвал взгляд от своей бумажной игрушки. Его кепка была надвинута на пряди слипшихся от пота желтых волос. — Это обсуждалось в ваше отсутствие.

— Так ли это?

— Наши карты показывают достаточно глубокие воды. У нас нет причин не верить им. В качестве меры предосторожности, по мере приближения к проливу будут проводиться замеры.

— К этому времени мы уже будем во власти прилива!

— Мы встанем на якорь, если возникнет необходимость, — беззаботно сказал Дюпен.

— Лейтенант Мергатройд отправил наблюдателей на верхушки мачт, — сказал Ван Вут. — Они наблюдали за приливом, когда он начинался и заканчивался, и не было никаких признаков того, что что-то внизу потревожило воду.

— Я… успокоен, — неуверенно сказал я.

— Не забивайте себе голову вопросами мореходства, Коуд, — сказал Топольский таким тоном, словно я совал нос в чужие личные дела. — Все ваши беспричинные страхи рассеются, как только мы войдем в лагуну и обогнем тот мыс.

Я повернулся к Ван Вуту. — Осмелюсь спросить, когда следующий прилив будет в нашу пользу?

— Мы поднимем якорь в течение часа. Мы подплывем поближе к утесу, пока нас не подхватит течение, а затем быстро поднимем паруса. Конечно, вы можете быть на палубе, но я должен предупредить вас, что, когда мы приблизимся к заливу, там будет большая суматоха — много шума, криков и снующих людей.

Я улыбнулся его тактичности. — Вы беспокоитесь, что я буду мешать, хотя слишком добры, чтобы сказать это.

— Нет. Но стоит упомянуть, что работа потребует от мужчин тонкой координации, и есть реальная вероятность получения травм.

— Надеюсь, ничего серьезного.

— Наши люди хорошо обучены и осторожны. Но если когда-нибудь и потребуются ваши услуги, то только в этом случае.

Я кивнул, наполовину охваченный тревогой, наполовину трепещущим предвкушением честной работы. — Давайте помолимся, чтобы это был всего лишь вывих или простой перелом, который легко вправить. Я позабочусь о том, чтобы стол был подготовлен на любой случай. Думаю, коронеля Рамоса можно убедить сесть на стул, если я смогу помешать ему взбираться по трапам.

— С нами все будет в порядке, Сайлас, — сказал мне Ван Вут. — «Деметра» всегда была удачливым кораблем.

— Будем надеяться, что так оно и останется, — ответил я.