Я споткнулся, или рухнул на поверхность, или просто счел себя мертвым. Я лежал там, где был, по крайней мере, еще минуту, не пытаясь пошевелиться, просто позволяя ощущениям захлестнуть меня и начать складываться в ощущение бытия и осознанности, подобно медленно проявляющемуся негативу. У меня снова было тело, или, по крайней мере, чувство воплощения: молчаливое понимание того, что я могу влиять на свое окружение и, в свою очередь, подвергаться его влиянию. У меня были торс, голова, конечности. Я лежал на твердой неровной поверхности, похожей на смятый лист чугуна.

Я надавил на нее руками и коленями и заставил себя встать. Поначалу ощущалось напряжение, но, как только я придал движению импульс, сам подъем показался мне легким. Я пошатнулся, затем обрел равновесие. По-прежнему ничего не видно, но стоило мне протянуть руку в любую сторону, как мои пальцы в конце концов натыкались на стены. Поверхности были такими же твердыми, как пол, с такими же выступами и складками. Если бы я ускорил шаг, то почувствовал бы, как края пола поднимаются с обеих сторон, сливаясь со стенами. Я протянул руку, преодолевая сопротивление, и коснулся пальцами потолка, такого же твердого и текстурного.

— На полу рядом с тем местом, где ты споткнулся, лежит набор инструментов. Пошарь вокруг и найди его.

Я снова потянулся вниз, ощупывая все вокруг, пока моя рука не нашарила металлический край набора, стоящего на боку. Я протянул руку еще немного и нащупал массивную ручку с пластиковым покрытием.

— Что мне с этим делать?

— Не знаю, может, взять с собой.

— Куда?

— Куда бы ты ни направлялся.

— Полезно. Как насчет начать с того, чтобы рассказать мне, где я сейчас нахожусь?

— Ты находишься в машине. В Сооружении. В своего рода тракте, соединяющем одну ее часть с другой. Помнишь, я упоминала о том, что обнаружила один важный момент, который мы могли бы использовать, чтобы связаться с Рамосом и другими? Это и есть тот самый важный момент.

— Есть ли в этом туннеле воздух?

— Тебе нечем было бы дышать, если бы тебе когда-либо приходилось дышать. Здесь есть парциальное давление различных газов и молекул, которое создается — выбрасывается — самой машиной, когда она занимается своими делами. Но оно не поддерживает жизнь.

— Эта штука находится внутри Сооружения с… каких пор?

— С тех пор, как группа «Европы» вошла внутрь. Обычно Сооружение, кажется, выявляет и усваивает полезные материалы — именно это происходит с «Европой», и я не сомневаюсь, что его внимание также привлекла «Деметра». Но этот актив недостаточно велик, чтобы им стоило питаться, если только ты не привлечешь к себе слишком много внимания.

— И когда я это сделаю?

— Тогда я приму кое-какие меры.

— Хорошо. Но как мне найти Рамоса?

— Просто: ты идешь по карте. Я составила ее, основываясь на твоих странствиях на сегодняшний день. Ты можешь продолжать регрессировать, но это не значит, что я не слежу за твоим прогрессом, не составляю отчет о твоих передвижениях.

— Хорошо, мне нравится план.

— Одна небольшая загвоздка. Карта не совсем полная. Это не совсем приближает нас к Рамосу. Мы работаем над этим, просто устраняем некоторые неточности в геометрии окружающего пространства.

— Мы?

— Лучшее, что ты можешь сделать в данный момент, — это продолжать двигаться. Выясни, тупик это или петля, которая приведет нас к чему-нибудь полезному.

Я шел как слепой, на каждом шагу ожидая угодить ногой в ловушку. В одной руке я держал набор инструментов, а другую вытянул перед собой, поводя из стороны в сторону, чтобы заметить любые препятствия, прежде чем столкнуться с ними лицом к лицу. Я делал каждый шаг обдуманно, не желая споткнуться об один из выступов.

Я верил Косайл и в то же время не верил ей. Со мной, безусловно, произошло что-то непонятное. Я пробрался сквозь слои полуправды, моделей реальности, которые скрывали окончательное осознание того, что я был частью экспедиции в подземный океан Европы. Я также был готов признать, что с этой экспедицией что-то пошло не так, ее участники стали пленниками инопланетного объекта, застряли внутри него и находились в состоянии полужизни, чему сопротивлялись поддерживающие их системы скафандров. Я также был готов признать, что я был единственным возможным источником помощи для этих жертв.

Остальное я категорически отверг.

Теперь я знал, что снова стал цельным. Я был человеком, спотыкающимся в темноте, но, тем не менее, человеком. Я был настоящим. У меня было прошлое; у меня были воспоминания, чувства и амбиции. Что бы ни происходило внутри «Деметры», я мог бы отмахнуться от этого как от еще одного похожего на сон шага на моем пути обратно к реальности. Косайл сказала мне, что остальные этапы были выдуманными, так что не было причин не делать такое же предположение о нашем разговоре внутри посадочного модуля. Моя рука не растворилась у меня на глазах, а если и растворилась, то это был всего лишь плод моего собственного воображения, заставивший меня пережить еще один ужасный сценарий. Возможно, мне пришлось признать тот факт, что я сошел с ума, страдая от психотических приступов, вызванных моим собственным поведением, но теперь я снова был в здравом уме и цельности. Растерянный, испуганный, неуверенный в своей судьбе, но совершенно нормальный.

— Я в этом скафандре, не так ли? — сказал я, решив подчеркнуть свою человечность. — Не знаю, как случилось, что я оказался здесь, в этом старом скафандре, но ничто из этого не меняет того факта, что я жив. Я чувствую все, Косайл, — пол под ногами, текстуру стены на кончиках пальцев, сопротивление скафандра на мне. Возможно, у меня нет выхода из этого положения, но я здесь, живу и дышу.

— Просто продолжай двигаться.

— Я знаю, кто я, — настаивал я. — Даже сейчас. Меня зовут Сайлас Коуд. Мне сорок четыре года, я бывший военврач с западными корнями, а ныне гражданский специалист с высокой квалификацией в области космической медицины, неврологии и долгосрочной психиатрии. Я провел три зимы в Британской антарктической службе и дважды проводил операции, спасавшие жизни людей. Я был первым хирургом-резидентом на станции «Фарсайд» в рамках лунной программы «Артемида». Я был запасным кандидатом на участие в шестой экспедиции на Марс и едва не прошел отбор в экспедицию на Титан. Я говорю на трех языках. Мои интересы включают катание на беговых лыжах, соревновательную стрельбу и игру на фортепиано.

Она вздохнула. — Ты возводишь новый фасад, Сайлас. Если тебе это поможет, продолжай в том же духе. Но пойми, что он снова рухнет. — Ее тон смягчился. — Я понимаю, что тебе нужно разобраться в себе. Дизайнеры программного обеспечения, которые разрабатывали тебя, допустили одну фундаментальную ошибку. Предыдущие попытки создать ИИ для медицинской диагностики не учитывали один ключевой компонент: эмпатию. В тебя эмпатия была заложена с самого начала. Ты был создан для того, чтобы моделировать человеческие эмоции, и желать сделать все возможное для максимального улучшения самочувствия твоих пациентов. Ты отождествлял себя со своими воплощениями и постоянно совершенствовал свое представление о них. Недостатком этого является то, что ты стал так сильно ассоциироваться с людьми, что начал думать, что ты такой же, как они. Но это не так. Ты — единицы и нули, переживающие кризис идентичности. Даже сейчас желание стать личностью настолько сильно, что порождает очередную выдумку, выстраивая для себя прошлое из цельного полотна.

— Нет. Я настоящий. Я все это помню.

— Тебе только кажется, что ты это делаешь. Чтобы сделать программу лучше, разработчики предоставили тебе доступ к богатой библиотеке уже существующих рассказов и биографических историй болезни. Идея заключалась в том, что таким образом ты больше узнаешь о природе человека… но, опять же, они не ожидали, до какой степени ты отдашься проекту. Ты не просто извлек уроки из этих записей: ты включал их в свои собственные версии себя. И делал это так тщательно, что, несмотря на все доказательства, все еще не хочешь смириться со своей природой.

— Тогда, возможно, тебе лучше перестать пытаться убедить меня.

— Подними руку, Сайлас.

— Почему?

— Потому что чем скорее мы покончим с этим, тем скорее сможем заняться чем-нибудь полезным.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь.

— Все очень просто. Дотянись до лицевой панели. Скажи мне, что ты чувствуешь.

Я остановился и сделал так, как велела мне Косайл. Пальцы моей правой руки в перчатке коснулись нижней части шлема, области вокруг подбородка, а затем двинулись в направлении визора из закаленного стекла. Конечно, я ничего не мог разглядеть в абсолютной темноте канала, но — если предположить, что Косайл не лгала о том, что в канале был вакуум — я не сомневался в этом.

Мои пальцы натолкнулись на визор.

— Он там.

— И все остальное, Сайлас. Ты только подходишь к краю. Ты только уходишь от правды.

— Не заставляй меня делать это.

— Ты так говоришь только потому, что уже начал свыкаться с реальностью того, что будет дальше. Найди дыру в визоре.

Мои пальцы нащупали грубые очертания пролома размером с кулак, примерно напротив того места, где должны были быть мои глаза. Я отпрянул, но какая-то извращенная решимость заставила мои пальцы вернуться в пустоту. Я потянулся глубже, пока не наткнулся на что-то.

Что-то твердое и костлявое, скрытое под тончайшей оболочкой из мумифицированной кожи.

Что-то, на ощупь очень похожее на череп.