Я потрогал нашивку миссии, продолжая отсчитывать семь фамилий, как будто что-то могло измениться от одного прочтения к другому. Я вспомнил, как доставал результаты экзаменов из конверта и обратно, иррационально ожидая, что оценки улучшатся, если я просто отвернусь. Позже, когда медицина стала моим призванием, мои результаты улучшились почти без усилий. Потому что я любил ее, потому что это было то, для чего я был рожден. Медицина давалась мне легче, чем что-либо другое. Но горечь от ранних неудач все еще преследовала меня.

— Я не являюсь официальной частью миссии, — сказал я, размышляя вслух.

Но я знал, кто я такой. Вся экспедиция на «Деметре» была построена на едва опробованных технологиях, от миниатюрных термоядерных генераторов, которые питали различные модули космического корабля и вспомогательные дроны, до скафандров нового поколения и, наконец, радикальных и рискованных процессов гибернации.

Из-за того, что многое могло пойти не так, корабль не мог позволить себе путешествовать без подготовленного медицинского специалиста, даже если это увеличивало общие расходы и сложность.

Доктор Сайлас Коуд, врач «Деметры» и бортовой хирург.

Я уже доказал свою состоятельность. Через несколько недель после начала нашего круиза возникла проблема с технологией гибернации, когда мы зашли слишком далеко, чтобы развернуться, и никакая внешняя медицинская помощь была нам недоступна.

У Рамоса произошло кровоизлияние в мозг.

Бывший мексиканец-спецназовец не был технологическим триллионером, ученым или искателем приключений. Его единственной ролью в миссии было обеспечение безопасности: оберегать остальных от ненужных неприятностей, поддерживать теплые отношения между экспедиционной группой и гражданскими специалистами миссии и следить за тем, чтобы обе стороны соблюдали контракты и обязательства, согласованные перед отъездом. Когда мы добрались до Европы, он должен был выявить и сообщить о любых необычных факторах риска, связанных либо с подледными работами, либо с инопланетным объектом, который мы прибыли исследовать. У Рамоса не было полномочий переубеждать ни Ван Вута, ни Топольского, но без его сотрудничества и проницательности экспедиция была практически обречена на провал.

Я спас его. В этом заявлении не было гордости, просто признание того, что я уже принес очевидную пользу миссии, развеяло все сомнения, которые могли возникнуть относительно смысла моего пребывания на борту. Рамосу потребовалась срочная нейрохирургическая операция и недели реабилитации. Даже после того, как я спас ему жизнь, не было никакой гарантии, что он все еще будет функционально полезен. Но Рамос был сильным, целеустремленным человеком, и благодаря большой целеустремленности он постепенно восстановил полный спектр функций, без каких-либо проблем с пониманием, речью или мелкой моторикой. Чтобы помочь ему восстановиться, я даже изготовил на корабельном 3D-принтере классическую гитару. Рамос рассказал мне, что в юности он играл, в основном на уроках, которые его заставляли брать против его желания, но все еще помнит некоторые простые мелодии и аппликатуры. В течение этих долгих недель я наблюдал, как он нажимал на лады своими огромными пальцами, едва успевая взять хотя бы одну ноту, но медленно и упорно преодолевая себя. Однажды в нехарактерном для него порыве гнева он разбил гитару вдребезги и больше не хотел ее использовать. Но через день он умолял меня вставить фрагменты обратно в принтер и заказать замену. Я улыбнулся; я уже сделал это.

— Спасибо, Сайлас, — сказал он, держа полупрозрачный инструмент в руках так, словно это был самый добрый подарок, который он когда-либо получал. — Вот эта… Я буду лучше заботиться о ней, как вы заботились обо мне.

— Для этого меня и взяли на борт, — сказал я ему.

Я прошелся по кораблю, отыскав шесть отдельных спальных отсеков для шести из названных участников миссии: Топольского, Рамоса, Брукера, Мортлока, Мергатройда и Дюпена. Это были те шестеро, которые спустились в посадочном модуле. Жилой отсек для седьмого, Ван Вута, находился в крейсерском модуле, все еще находившемся на орбите. Хотя это означало физическое разделение капитана и остальных шести человек, пока спускаемый аппарат и крейсерский модуль были пристыкованы, это было сочтено предпочтительным по сравнению с расточительным дублированием ресурсов объема и массы после разделения модулей. Шесть мест, само собой разумеется, были пусты. Их оставили прибранными и хорошо организованными, с задернутыми занавесками — никто не уходил в спешке, — но меня все равно оставили. Я осмотрел личные вещи, несколько разрешенных фотографий и сувениров на память. Даже с нашим термоядерным двигателем каждый лишний килограмм, доставленный на Юпитер и обратно, не говоря уже о том, чтобы спуститься на Европу, влек за собой штрафные санкции в рамках миссии. Напечатанная гитара была одним из самых громоздких предметов личного пользования, но, по крайней мере, не выделялась из нашего существующего бюджета массы.

Я подошел к стеллажам возле подфюзеляжного шлюза, где мы хранили наши многофункциональные скафандры марки 13-5. Предполагалось, что эти сложные, громоздкие изделия были так же хороши в вакууме, как и под водой, в соленой черноте скрытого океана Европы. Теперь все они отсутствовали, их вешалки блестели и были пусты.

Шесть скафандров, шесть пустых вешалок. Мы взяли с собой только шесть, потому что лишние скафандры были бы слишком дороги и слишком увесисты.

Они вышли наружу.

Я подошел к универсальному шлюзу и проверил его работоспособность. На шлюзах сохранялась информация о том, использовались ли они в последний раз для входа или выхода транспортного средства. Мне нужно было бы проверить остальные, чтобы быть уверенным, но этот шлюз показывал, что в последний раз им пользовались члены экипажа, отправлявшиеся за пределы «Деметры», в океан.

— И что дальше? — спросил я себя, и мой голос эхом разнесся по пустым коридорам и отсекам.

— Хороший вопрос.

Я испуганно обернулся. До этого момента каждое мое впечатление заставляло меня думать, что корабль в моем полном распоряжении. Но я забыл о другом исследователе, о другой фамилии, которой не было на нашивке миссии.

Косайл.

Она сидела, скрестив ноги, на решетчатой панели, одетая в такой же облегающий желтый нагрузочный костюм, какой был на мне. Желтая кепка миссии плотно прилегала к копне распущенных кудрей.

Мое сердце бешено колотилось. — Где, черт возьми, вы были?

Ее ответ был спокойным, ее не смутил мой шок. — Провожу системную инвентаризацию корабля, как и вы. — Она окинула взглядом длинную главную ось, проходящую через трубчатый космический корабль. — На борту больше никого нет. Судя по вашему интересу к вешалкам для скафандров и шлюзу, вы и сами обо всем догадались.

Детали нашей миссии постепенно возвращались ко мне. — Да. Это означает, что они отправились исследовать Сооружение, все шестеро. У нас все еще есть связь? Нет, подождите. — Я потер переносицу, все еще охваченный туманом, как будто проснулся с тяжелого похмелья и лишь смутно представлял себе события, которые привели к этому. — Там был другой корабль. Мы не заметили этого, пока не пробились сквозь лед и не вышли в океан.

— Да, очень хорошо. Другим кораблем была «Европа». Это была экспедиция, похожая на нашу, только не такая большая и не столь хорошо оснащенная.

Я вспомнил еще кое-что. — Мы даже не знали об этом!

— Вот именно! — Косайл покачала головой в каком-то изумленном ужасе. — Рамос пришел в бешенство, когда понял, что Топольский лгал всей команде, включая его самого. Топольский, конечно, знал. Этот лживый ублюдок всегда знал. Предыдущая экспедиция была отправлена под покровом секретности, в спешке подготовленная одним из его соперников-триллионеров из плейбоев. Никакого надзора, никакого межправительственного одобрения, никакого контроля за соблюдением этических норм, никаких протоколов предотвращения биозагрязнения — просто старая добрая техническая чушь, как будто правила существуют для маленьких людей. Единственное, что имело значение, — это опередить общенациональные космические агентства, как будто миру нужен был еще один урок о великолепных чертовых чудесах неограниченного либертарианского капитализма.

— Как Топольский узнал, что они добрались сюда первыми?

— Сочетание промышленного шпионажа и готовности других его соперников мочиться на одного из своих. Враг моего врага и так далее.

Я покачал головой, разделяя ее неодобрение.

— Люди.

— В самом деле, Сайлас, — ответила она, глядя на меня с некоторой прохладцей. — Как бы то ни было, Топольский по своим корпоративным каналам получил от «Европы» информацию о телеметрии миссии и технических новинках, что дало «Деметре» представление о том, чего ожидать, и о том, как с этим справиться, когда мы прибудем. Но он не мог рисковать и рассказать кому-либо, что «Европа» потерпела неудачу и все еще застряла здесь, потеряв всю команду! Кто, черт возьми, согласился бы на это?

— Понимаю, почему Рамос был бы не слишком доволен всем этим. Но они все равно все пошли?

— Они поссорились. Топольский даже направил электрошокер на Рамоса! Он провез его контрабандой с Земли! Все чуть не рухнуло в тот момент… Но Брукер и Мергатройд согласились заглянуть внутрь «Европы», прежде чем решить, что делать дальше.

— Они нашли еще один пустой корабль, точно такой же, как этот.

— Да, еще одну экспедицию из шести человек. Они столкнулись с неприятностями. «Европа» находилась в процессе разборки и присоединения к Сооружению. Команда вышла наружу, проделав отверстие в борту и установив тарельчатый гидрозатвор. Мы не знаем, чего они надеялись достичь в тот момент, было ли это чистой воды исследованием или отчаянием, потому что машина уже окутала своими ветвями их корабль, и им нужно было вступить с ней в переговоры или устроить ей диверсию. Что мы знаем точно, так это то, что один из них добрался до «Европы», проделав весь обратный путь через гидрозатвор. А потом его снова затянуло обратно.

— Боже мой.

— У него было достаточно времени, чтобы оставить сообщение для того, кто придет сюда следующим. Там было написано «Убирайтесь отсюда на хрен, сейчас же». Угадайте, что произошло дальше?

— Они тоже вошли внутрь.

— Вы хорошо разбираетесь в человеческой натуре, Сайлас. Вы усвоили один из основных принципов: всегда полагайся на то, что люди будут делать прямо противоположное тому, что они должны делать.

— Это можно назвать мужеством, — отважился я. — Если команда «Деметры» считала, что есть шанс, что внутри этой штуки все еще есть выжившие… Ну, разве у них не было морального обязательства провести расследование?

— Даже после этого предупреждения?

— Я просто пытаюсь быть милосердным. Они мне понравились. — Я задумался над своим ответом. — По крайней мере, некоторые из них. Мы знаем, что произошло? Они прислали отчеты, телеметрию, биометрические данные?

— Они все еще там, — сказала она. — И все еще живы. Но не могут выбраться самостоятельно. Они очень медленно умирают. Сооружение поддерживает в них жизнь, но только для сбора информации. Вы сами это видели, Сайлас. Вы знаете, что с ними стало.

— Ла бихилья де пьедра, — прошептал я, когда на меня нахлынула волна воспоминаний. — Боже мой! Я был там. Мы были там. Но нас нет! Мы здесь, вы и я, внутри «Деметры». Не может быть, чтобы мы когда-либо заходили внутрь этой штуки, потому что там было всего шесть скафандров! — И тут вопрос, который не давал мне покоя, наконец-то нашел свое выражение. — Я врач экспедиции. По какой-то причине они не сочли нужным включить мое имя в список участников миссии, но… а где именно находишься ты, Ада?

— Я все думала, когда же мы перейдем на «ты», — сказала она. — Хорошо. Глубокий вдох. — Она закрыла глаза и приняла позу, напоминающую позу йоги для растяжки. — Глубоко, блядь, дышим все вместе. Ты тоже, парень. Тебе это понадобится.

— Почему?

Косайл открыла глаза. — Потому что в этом месте ты всегда теряешь самообладание, Сайлас. Снова и снова.

— Попробуй, — настаивал я.

— О, я сделаю это. До тех пор, пока это окончательно не заест, и ты перестанешь замыкаться в себе. Давай начнем с самого важного: времени. Его осталось не так уж много. Топольский и другие находятся внутри Сооружения гораздо дольше, чем ты думаешь.

— Я как-то не задумывался об этом. Они ушли, что…? — Я огляделся, как будто в отложениях пыли на поверхности шкафов могли быть какие-то подсказки. — Прошло уже несколько дней? Не может быть, чтобы прошло больше. Не знаю, что со мной случилось, почему я не могу вспомнить все как следует, но предполагаю, что был недееспособен.

— Ну, это, безусловно, объясняет все.

— Но ты бы не позволила мне надолго игнорировать свои обязанности, пока они там, и у нас все еще есть медицинская телеметрия. Может, они и недосягаемы, но они все еще под моим присмотром. — Я пристально посмотрел ей в глаза, задаваясь вопросом, что же я упускаю. — Сколько времени прошло, Ада?

— Три месяца, Сайлас. Прошло больше ста дней с тех пор, как они вошли в объект. Именно столько времени я пыталась уговорить тебя прийти в себя.

— Нет, — сказал я, почти смеясь, когда отрицал это. — Не может быть, чтобы прошло три месяца.

— Так и есть. И теперь время работает против нас. Дело не только в ухудшающемся состоянии шестерых. Дело в орбитальном модуле: пока мы были здесь, внизу, мы были полностью отрезаны. Этого всегда следовало ожидать — двадцать километров льда над нами служат отличным экраном, — но теперь нам приходится иметь дело с непредвиденными обстоятельствами. Ван Вут должна была ожидать нашего возвращения еще несколько недель назад.

— Тогда он понял, что что-то не так.

— Она поняла, — поправила Косайл. — Капитан Ван Вут — это капитан Дженнифер Ван Вут. Ты это знаешь. Ты всегда это знал. Просто это не очень легко вписывалось в те ориентированные на мужчин сценарии повествования, которые ты разрабатывал. Ты изменил ее пол ради «исторической достоверности». Что важно сейчас, так это то, что Дженни Ван Вут — сторонница протокола миссии. Когда время истечет, она запустит термоядерный двигатель для возвращения на Землю, предполагая, что остальные участники миссии погибли.

Я отбросил вопросы, которые хотел ей задать, а также те, которые хотел забыть.

— Сколько времени?

— Плюс-минус двести часов, Сайлас. Именно столько времени у нас осталось, чтобы добраться туда, спасти экспедиционный отряд и вернуть их обратно в зону действия орбитального аппарата.

Я посмотрел на пустые стеллажи.

— У нас нет скафандров.

— Нет.

— А как насчет служебных дронов?

— Они слишком громоздкие, чтобы пройти через шлюз. То же самое касается дронов, которые мне удалось вывести с «Европы». Даже если бы они смогли пролезть через шлюз или прорубить себе путь другими способами, из исходной телеметрии, присланной экспедиционным отрядом, мы знаем, что там тесновато. Они не могут нам помочь.

— Тогда… Я не вижу, что мы можем сделать.

— Есть только один способ. Внутри Сооружения уже находится объект, принадлежащий «Европе». Мы можем контролировать его, перемещать и использовать для связи с группой и оказания ей помощи.

— Через три месяца… ты действительно думаешь, что можно будет что-то спасти?

— На данный момент да. Как я уже сказала, у нас есть надежные биометрические данные. Мы не можем разбудить их или привести в чувство, кроме как в самом крайнем случае. Их системы жизнеобеспечения уже работают на полную мощность, а усиленная работа мозга создает еще больше нагрузки на эти системы.

— Значит, они умрут, если мы их разбудим?

— В двух словах. Лучшее, что можно было бы сделать, — это будить кого-то на короткие промежутки времени, давая ему время прийти в себя между осознанными эпизодами. Даже в этом случае ущерб со временем будет накапливаться. Мы бы сделали это, только если бы у нас не было другого выбора.

— Мы не будем этого делать.

Она кивнула. — Я… рада, что ты согласен. — Затем, вздохнув, добавила: — Рамос — единственное исключение из всего этого. Та процедура, которую ты ему провел? Ты вставил сетчатый нейропротез в его череп, прежде чем зашить его. Это была медицинская предосторожность против рецидива кровоизлияния в мозг, а также способ контролировать и корректировать восстановление функций по мере его выздоровления… Но это также дало нам преимущество.

— Преимущество, — повторил я.

— Благодаря действию протеза Рамос может проводить время в более высоком состоянии осознания, чем другие, без каких-либо серьезных побочных эффектов. — Она проницательно посмотрела на меня. — Ты, должно быть, заметил, что в Рамосе было что-то особенное.

— Особенное?

— В твоих рассказах. Он был не просто исполнителем второстепенных ролей, следовавшим твоему мысленному сценарию. У него была воля. И будет. На него снизошло осознание того, что он был увлечен чьими-то чужими фантазиями, и он начал что-то вспоминать в промежутках между эпизодами. Даже получил хоть какое-то смутное представление о своем последнем затруднительном положении.

— Хорошо, — сказал я, кивая. — Это актив. Мы им воспользуемся. Мы придумаем, как вытащить их из этой штуки, а потом поднимемся на поверхность как раз вовремя, чтобы подать сигнал Ван Вут. Это… все в порядке. Я справлюсь с этим, правда, справлюсь. Ты сказала, что именно тогда я потерял самообладание. Что ж, я не потерял его. Я в замешательстве, сомневаюсь, немного напуган, и не совсем понимаю, какое отношение ты имеешь ко всему этому… но я не потерял самообладания.

— О, ты бедное летнее дитя. — Косайл сделала приглашающий жест, привлекая мое внимание к одному из экранов, на котором все еще мелькали цифры и символы. — Расскажи мне, что ты видишь.

Я пожал плечами. — Какие-то данные.

— Продолжай.

— Не знаю. По-моему, это похоже на компьютерный мусор. Как это называется? Дамп ядра. Что-то вроде этого.

— Ты уже знаешь, что это такое, — сказала Ада. — Это код, Сайлас.