На воздушном корабле ничто не совершается без крайней меры предосторожности. Это правило особенно применимо к воздушному кораблю, наполненному водородом, который плывет под каменным небом, над бездонным черным морем, на глубине многих миль от поверхности Земли, вдали от малейшей возможности получить помощь. Мы продвигались вперед с величайшим трепетом, преодолевая расстояние до Сооружения со скоростью, едва превышающей скорость пешехода. Гул наших двигателей отражался от потолка, создавая ужасное эхо. Если здесь, внизу, и водились привидения, то мы наверняка их уже разбудили. Но мы пришли сюда, чтобы исследовать, и поэтому крались дальше, нервные незваные гости в доме мертвых, но воодушевленные работой науки. Каждый шаг, приближавший нас к этому объекту, был победой разума над низменными суевериями, и постепенно, по мере того как наши прожектора нащупывали пропасть и начинали освещать объект все ярче, наша коллективная воля была вознаграждена.

Это было трудно описать, потому что то, что мы могли видеть в его форме, никак не было связано с привычным опытом. На самом деле оно не напоминало ни одну цитадель, даже перевернутую, за исключением, возможно, какого-нибудь безумного Вавилонского столпотворения, созданного в воображении такими, как Босх. Оно не было похоже ни на ракушку, ни на сталактит. Не было оно и похоже на люстру или наполовину вылезшую личинку.

Но оно уже появилось, или было в процессе появления, или каким-то образом наполовину входило в потолок, а наполовину выходило из него, так что в пустоту уходила только его часть. Сколько всего находилось там, наверху, погребенное в скале, мы могли только догадываться, но видимая часть была намного больше «Деметры», простираясь на четверть мили вниз от потолка и примерно на такое же расстояние в поперечнике в самом широком месте. В свете наших прожекторов у него было два типа поверхности, расположенные на разных участках. У одного из них был гладкий серый блеск, напоминающий олово, и слабый рисунок чешуек. Другой вид был похож на ощетинившийся городской пейзаж из близко расположенных башен и шпилей, выступающих наподобие защитных шипов. Эти области чередовались по всему объекту, намекая на какое-то логическое обоснование, какой-то организационный принцип, который пока ускользал от нас.

Его форму невозможно было передать иначе, как в самых общих чертах. Он немного походил на пропеллер с толстыми лопастями, немного на свернувшегося кольцами питона, немного на конфету, которую крутили и перекручивали до тех пор, пока не утратилось всякое представление о ее первоначальной форме. Его выступы, лепестки и вогнутости были либо гладкими, либо с шипами, но никогда не представляли собой смесь того и другого.

Мы начали медленно облетать объект. Мисс Косайл подвергла себя риску, экспонируя новые катушки с пленкой, а Дюпен погрузился в наброски, бормоча, делая наброски, вырывая листы и снова бормоча. Он рисовал так же яростно и точно, как и всегда, но что-то в форме сводило на нет его усилия, как будто сам объект не просто предстал перед нами в изменяющемся виде, но и медленно переходил из одной обманчивой конфигурации в другую. В конце концов, это занятие оказалось слишком утомительным даже для Дюпена, и с ним случилось что-то вроде невнятного припадка, после чего я приказал привязать его к постели на неопределенный срок. Меня не интересовало, кто, по его мнению, довел его до этого безумия, но я обязан был позаботиться о нем.

— В этих поверхностях есть что-то особенное, — сказал он мне, когда я почти силой уложил его на койку. Его кожа блестела, пижама уже промокла от пота. — Я думаю, что это тени прежней формы, реликты более ранней конфигурации. Как будто что-то было внутри, а что-то снаружи. О как бы я хотел, чтобы у меня были мои книги!

Я дотронулся рукой до его лба. Это было невыносимо. Я посоветовал ему попытаться отдохнуть.

— Я хочу отдохнуть, но не могу! Это слишком важно для этого.

Я настаивал, что нет ничего важнее.

— Им нужен мой разум.

— Кем бы они ни были, Раймон, вы больше не будете обращать на них внимания. — Я повысил голос настолько, насколько осмелился. — Я ваш врач, и на этом все заканчивается.

Лихорадка, охватившая «Деметру», была последним, что нам было нужно, но пока что Дюпен, казалось, был единственным страдающим, и притом стойким. Какой бы ни была причина его жалоб, кроме переутомления, я убедил себя, что она была вызвана внутренними причинами.

— Вы не понимаете, что это значит для меня, — печально сказал Дюпен. — Вы не можете. Никто не смог бы, кроме меня.

— Я знаю, что вы очень хотите решить свою проблему. Но если бы это был выбор между жизнью и смертью, разве это имело бы такое уж большое значение? Если вы будете работать до изнеможения, пытаясь найти решение этой единственной загадки, то не сможете насладиться славой, которая придет после.

— Но они все равно узнали бы, что я сделал, — ответил Дюпен. — Для меня этого было бы достаточно. Для любого математика этого было бы достаточно. — Он уставился на меня с растущим непониманием, как будто это я был во власти иллюзии. — Разве вы не видите этого?

— Я бы очень хотел, Раймон, — сказал я как можно любезнее. — Теперь вы хотя бы попытаетесь собраться с силами?

— Я постараюсь, — сказал он, и это прозвучало как пустое обещание.

Поскольку пустое обещание было лучше, чем вообще никакого, а дальнейшие уговоры, скорее всего, были бесполезны, я решил, что лучше всего оставить его в покое, где, возможно, естественные процессы истощения дадут ему некоторую передышку от его умственных трудов. В конце концов, ему нужно было уснуть, и даже если бы его сны были полны цифр и кривых, по крайней мере, какая-то часть его сознания отдыхала бы.

Недовольный своими усилиями, но все же задаваясь вопросом, что еще можно было бы сделать, я как раз возвращался из его каюты, когда в поле зрения появился другой воздушный корабль.

Это появление было совершенно неожиданным событием. Мы все еще завершали наш первый круг, и до этого момента другой дирижабль был полностью скрыт от нашего взора. Затем последовало нечто, очень близкое к панике. Нервы у всех и без того были натянуты, а чувства обострены при первом же взгляде, и люди пришли в движение, раскачивая гондолу, когда мчались к своим постам и готовились к действию.

Вскоре, однако, стало очевидно, что нам не угрожает непосредственная опасность со стороны конкурирующей экспедиции. По мере того, как в поле зрения появлялось все больше объектов, мы начали понимать, что это был своего рода обломок корабля, неспособный двигаться и вряд ли представляющий какую-либо угрозу для «Деметры».

Он был старше и меньше нашего собственного корабля, с поразительно заостренной формой, яркой раскраской и огромным рыбьим хвостом. Он был сильно прижат к одной из гладких поверхностей Сооружения, зажат между этой твердой массой и потолком. Казалось, ничто не удерживало его на месте, ни кабели, ни веревки, так что в его оболочке, должно быть, было достаточно газа, чтобы удерживать его на месте. Однако это было чудо, потому что корабль в целом был ужасно искорежен, а его двигатели, стойки, гондола и так далее были изуродованы до невозможности функционирования. Если бы не этот потолок, корабль, несомненно, разрушился бы на большой высоте, развалившись на части и рассыпавшись на куски.

— На нем есть название, — сказал Мергатройд, прижимая свой единственный глаз к биноклю серого военного цвета. — Евр… Европа. Его зовут «Европа».

Ван Вут обратился к Топольскому: — Освежите мою память, мастер. Как называлась экспедиция, которая снабдила вас этими фотопластинками?

— Это всего лишь название, — сказал Топольский.

— Вы никогда не упоминали, что предыдущий корабль потерпел крушение.

Топольский широко развел руками. — Вы никогда не спрашивали, дорогой капитан!

— Вы заставили нас предположить, что остальные люди благополучно вернулись. Вы хотели, чтобы мы так думали, и ни разу не опровергли наше неверное представление. — Капитан повернулся к коронелю Рамосу. — У вас есть мнение по этому поводу, сэр? Вы кажетесь мне человеком чести.

— Это пусть говорят другие, — ответил Рамос. — Но я могу сказать вот что. Я не знал об этом другом воздушном корабле.

— Тогда вы были введены в заблуждение так же основательно, как и все мы.

— Введен в заблуждение — это сильно сказано! — пролепетал Топольский.

— Радуйтесь, что я не сказал того, что на самом деле у меня на уме. Условия нашего соглашения теперь недействительны, мастер. Я надеюсь, коронель Рамос не будет возражать по этому поводу.

— Вы в своем праве, — сказал мексиканец.

— Хорошо. Мергатройд: не проводите ли вы мастера Топольского в его каюту? Удерживайте его там до конца вахты, согласно букве нашего контракта. Если будет установлено, что какая-либо сторона сознательно подвергла опасности экспедицию или утаила информацию, касающуюся безопасности «Деметры» и ее экипажа, они должны быть арестованы.

— Это возмутительно! — сказал Топольский.

— Мы так договорились, — ответил Рамос. — Я отведу его, Генри. Нам с ним есть о чем поговорить.

— У него есть пистолет, — сказал я.

Все посмотрели на меня, удивленные моей вспышкой. Если они были удивлены, то и я тоже.

— О чем вы болтаете, Коуд? — прорычал Топольский.

— Он носит с собой очень маленький пистолет, — сказал я, взволнованный и сбитый с толку. — Я видел это. Он достал его, — но я замолчал, потому что то, что я собирался сказать, было бессмыслицей. — Он достал его и убил меня. Будьте осторожны, Лионель.

— Если он носит с собой такое оружие на корабле, наполненном водородом, это еще один удар по нему, — сказал Ван Вут. — И я гораздо менее склонен это прощать [тем не менее несколькими страницами ранее экипаж дирижабля пользуется винтовками, когда сбивает с потолка препятствия на пути судна].

Рамос отвел Топольского обратно в его каюту, но Мергатройд последовал за ним, не из-за каких-либо сомнений в чести мексиканца, а чтобы убедиться, что с русским все в порядке. Я ждал в гондоле, размышляя, станет ли ложь о «Европе» достаточным предлогом, чтобы заставить нас вернуться обратно по шахте, к нормальному дневному свету внешнего мира. Но Ван Вут тихо разговаривал со своими людьми, обсуждая различные стратегии, как приблизить нас как к Сооружению, так и к месту крушения.

— Мы же не отказываемся от его дела? — рискнул спросить я.

— Его дело может провалиться сквозь землю, Сайлас. Но мы летчики. — Он кивнул на то, что осталось от другого дирижабля. — Они тоже были летчиками. Среди нас существует братство, и мы не оставим их тела в этом богом забытом подвешенном состоянии.

«Деметру» закрепили на потолке. Это была сложная и чреватая последствиями операция, но команда была к ней готова. Мортлок и его люди вышли на поверхность с лестницами, захватами и буровыми устройствами, забивая крюки в скалу над нами. На завершение работ ушло двенадцать часов, в течение которых всегда существовал риск того, что какой-нибудь кусок скалы или льда отвалится и проткнет нас. Однако, если не считать нескольких трещин от потревоженных обломков, потолок сохранил свою целостность. Так и должно быть, — подумал я, рассматривая немыслимую массу материи, нависшую над нами, а затем пожалев, что вообще об этом подумал.

Как только основная задача по обеспечению безопасности «Деметры» была выполнена, началась вторая, более проблематичная часть работы. Мы пришвартовались примерно в четырехстах футах от «Европы», что было настолько близко, насколько Ван Вут мог позволить, учитывая неопределенный характер Сооружения. Это означало, что промежуток нужно было каким-то образом преодолеть. К этому тоже были готовы. С кропотливой тщательностью и неторопливостью люди продвигались вперед, закрепляя на потолке пары небольших крюков с интервалом примерно в десять футов, к которым можно было подвесить что-то вроде веревочного моста. Мост можно было удлинять только по частям, и людям, устанавливавшим крюки, приходилось работать за пределами последнего безопасного места крепления на консольных платформах, а под ними была только эта ужасная пустота. Однако это были летчики, и годы службы привили им веселое пренебрежение к фактам своего возвышения. Они насвистывали во время работы и прогуливались взад и вперед по хилому деревянному настилу, как будто это было самое прочное и широкое шоссе из когда-либо построенных.

Я не мог больше смотреть на этих людей, ожидая неизбежной аварии, поэтому испытал некоторое облегчение, когда Рамос спросил меня, можем ли мы поговорить. Я предложил ему зайти ко мне в каюту через несколько минут и уже был там, когда он пришел.

— Без сомнения, это трудно для вас, — сказал я, приглашая его сесть и наливая порцию скотча. — Вы доверяли ему, но и мы все тоже. Я считаю, что вы справились с этим делом так же хорошо, как мог бы любой человек на вашем месте.

— Это не первый раз, когда мне приходится присматривать за трудным клиентом, — сказал Рамос, беря стакан. — Так совпало, что другой человек тоже был русским, хотя и совсем другого происхождения, чем наш спонсор.

Он раз или два упоминал об этом инциденте, и я был не настолько глуп, чтобы выпытывать у него подробности. Я знал только, что человек, о котором шла речь, был политическим эмигрантом, вынужденным бежать в Мексику после недавних беспорядков на своей родине, и что он был убит, находясь под предполагаемой защитой Рамоса.

— Если хочешь узнать о трудных клиентах, спроси врача, — сказал я ему по секрету.

Он потер заживающий ожог от радия.

— Как поживает мальчик?

— Беспокойно. Управляемо. Возможно, подвержен маниакальному нарциссизму.

— Теперь Топольский будет не в том положении, чтобы требовать от него слишком многого.

— Да, — кивнул я. — Но я не уверен, что это сильно повлияет на Дюпена. С ним что-то случилось, и его лихорадка — странная часть этого. Если у него и есть инфекция, я не могу определить ее источник. Он не выглядит заразным.

— Это одно из благословений.

— Хотелось бы верить, что он отдохнет, но, думаю, нам нужно будет отъехать подальше от Сооружения, прежде чем это станет возможным. Оно оказывает на него сильное влияние. Мы видим любопытный объект, возможно, путешественника из другого мира, поднявшегося снизу или упавшего из космоса, в любом случае, застрявшего в корке, как слива в пудинге, но Дюпен видит нечто совершенно иное. Головоломку, требующую решения.

Он нахмурился, поняв, что я имею в виду. — Разве нас тоже не привлекает загадка?

— Но я думаю по-другому. Это ваша экспедиция, а не моя. Единственная причина, по которой я покинул Англию, — это работа, Рамос. Я был бы очень рад стать провинциальным врачом, если бы это оплачивалось. Дом, жена, вид на море, но не слишком близкий, чего мне было бы достаточно. — Я самоуничижительно улыбнулся. — Любопытство — удел других мужчин. Я пришел на борт «Деметры», потому что там была срочная вакансия, а условия найма были слишком хорошими, чтобы от них отказаться. И все же я не отрицаю, что здесь кроется интригующая тайна, и, возможно, важная. Теперь, когда я это увидел, мне хотелось бы знать, для чего предназначено это сооружение, откуда оно взялось и кто его прислал. Это основные человеческие вопросы.

— Я тоже разделяю их.

— Но я не уверен, что Дюпен понимает. Я думаю, что его интерес начинается и заканчивается решением конкретной головоломки, имеющей отношение к геометрии. Он видит в Сооружении что-то, что нужно решить, например, загадку или паззл, и его интерес не простирается дальше этого решения.

— Отличаемся ли мы от других?

— Так и есть, — настаивал я. — Если бы вы увидели двух людей в пустыне, играющих в шахматы, спросили бы вы себя: каков конечный результат этой игры? Или вы бы спросили: кто эти люди? Почему они играют в шахматы в пустыне? Кто их послал? Хотели ли они приехать сюда?

— Дюпен не стал бы задавать эти вопросы, — согласился он, слабо кивнув. — Но первый вопрос привел бы его на грань безумия, если бы он не смог найти ответ.

— Мне нравится этот мальчик, — сказал я. — В нем есть честность, и я старался быть добрым в ответ.

— Вы всегда были добрым, Сайлас. Но сейчас я должен побеспокоить вас странным вопросом.

Я кивнул, вспомнив, что именно он попросил встретиться. — Что это?

Рамос порылся в кармане и что-то достал. В его ладони это выглядело еще более нелепо и похоже на игрушку, чем в моей.

Я увидел, что это был маленький пистолет.

— «Дерринджер» девяносто пятой модели. Пусть вас не вводит в заблуждение его размер. Он все еще способен убить человека. — Он посмотрел на него с некоторым отстранением. — На самом деле, двоих людей.

— Вы нашли это у него?

— Да. Я быстро справился с этим и успел обыскать его, пока Мергатройд на мгновение отвлекся в поисках ключа, который запер бы его в каюте.

— Вы не сказали Генри.

— И Ван Вуту тоже. В моем контракте нет ничего, что обязывало бы меня к этому, и я думаю, что у Топольского и так достаточно трудностей. — Он сжал пальцами короткоствольное огнестрельное оружие. — Опасность нейтрализована. Возможно, у него были дополнительные патроны, но я уверен, что это был единственный пистолет, который у него был. — Он кивнул в сторону темноты за окном моей каюты. — Я собираюсь избавиться от него очевидным способом. Возможно, если внизу есть троглодиты, они сочтут это приятной безделушкой, подаренной богами.

— Я заметил, что вы могли бы избавиться от нее по дороге сюда.

— Я хотел, чтобы вы это увидели, чтобы мы оба могли быть уверены в том, что произойдет.

— События?

— Вы знали об этом оружии, Сайлас. Вы правильно предупредили меня, что он носил его при себе.

У меня не было выбора, кроме как признать это.

— Я знал.

— Но как вы могли узнать? Он был хорошо спрятан. Я всю свою жизнь наблюдал за другими людьми, которые могли быть вооружены, а могли и не быть. Я научился очень хорошо распознавать признаки того, что что-то скрывается, и все же я не знал, что у него был этот пистолет. Да, девяносто пятую модель «Дерринджера» трудно обнаружить, но вы все равно знали. — Он испытующе посмотрел на меня. — Откуда вы могли знать?

Я сказал: — Не уверен. И боюсь, что, если я попытаюсь объяснить, откуда я мог знать, вы обратитесь к капитану с просьбой освободить меня от моих обязанностей.

— Скажите мне, Сайлас.

— Я знал, что у него был пистолет, потому что помнил, как он им пользовался. Я наблюдал за его лицом, ожидая момента, когда он наверняка выдаст свои чувства. Там был пляж. Скалистый берег, где-то в холодном месте. Кажется, в Патагонии. Вы разозлились на него, потому что узнали что-то о его лжи, точно так же, как и мы сейчас.

— Что он солгал о «Европе»?

— Да, — подтвердил я, решив, что с таким же успехом я мог бы снять все это с себя. — Но это был не дирижабль. Это был пароход. До этого была еще более старая «Европа», просто парусное судно. Тогда мы были к северу от Бергена. И мы тоже не были одинаковыми. Вы были там, я был там, и остальные тоже, но мы были другими людьми. — Я нахмурился, изо всех сил стараясь передать свои впечатления, не желая показаться совершенно расстроенным. — У нас были одинаковые имена, а также черты характера. Вы всегда остаетесь человеком из Мексики, но детали вашей жизни меняются в соответствии с повествованием.

— Повествование, — повторил он.

— Вы подумаете, что я путаю свои фантазии с реальностью.

— Я подумал. — Затем, помолчав, добавил: — За исключением того, что меня тоже беспокоили эти воспоминания о разных местах и кораблях.

Я схватил его за рукав, как утопающий хватается за корягу. — Скажите мне, Лионель!

— Не думаю, что я страдаю от них так же сильно, как вы. — Он прикоснулся пальцем к своей груди. — Я знаю, кто я и что привело меня сюда. Но есть проблески. — Он тяжело вздохнул и сделал паузу, прежде чем согласиться с моим безумием. — Я помню ту береговую линию. Я вижу ее проблески. Не знаю, как, но я помню это. Вам было больно, и мы вместе столкнулись со смертью.

Я вздохнул с огромным облегчением. — Если мы оба сходим с ума, то, по крайней мере, это общее заблуждение.

— Только у нас?

— Я не знаю. В Аде Косайл есть что-то особенное, да и в Дюпене тоже.

— С такой температурой любой мужчина с трудом отличил бы реальность от вымысла.

— Он не мог бы, я согласен с этим. Но он также сделал замечание о том, что я оперировал вас трепанационной скобой! Я отмахнулся от этого, хотел отмахнуться от этого, но что-то ужасное во всем этом перекликается с моими собственными воспоминаниями. Я действительно помню трепанационный бандаж. Он был в красивой коробке французского производства. Я чувствую его между пальцами.

— Я этого не помню, — сказал он. — Но у меня такое впечатление, что я не раз был обязан вам жизнью. Что это… — Он снова потер ожог от радия. — Что это лишь последнее проявление этого долга. С нами происходит что-то странное, Сайлас.

— Действительно.

Он огляделся в поисках подсказки. — Может быть, что-то с нашим водоснабжением? Микроб, вызывающий галлюцинации? Какой-то психологический эксперимент, проводимый над всей командой? Они что, шепчут нам во сне, заставляя нас поверить в эти вещи, чтобы посмотреть, насколько легко мы поддаемся?

— Не знаю. И вообще, кем бы они могли быть?

— Я не знаю, как мы можем заниматься этими вопросами.

— Как и я. Но вы говорили со всеми ними и, вероятно, знаете Топольского не хуже любого из нас. Он, казалось, удивился не меньше остальных, когда я упомянул о пистолете.

Рамос опустил голову.

— Он удивился. Как будто думал, что его тайна все еще в безопасности. Как будто не мог представить, каким образом кто-то мог узнать об этом пистолете.

— Вы думаете, он ничего не помнит об этих прошлых эпизодах, хотя и участвует в них?

— Нет, и то же самое касается Мортлока, и, насколько я знаю, Ван Вута, Мергатройда, Брукера и всех остальных летчиков. Это самая странная часть, если можно сказать, что какая-то часть более странная, чем другая. Мы с вами фигурируем в этих эпизодах и начинаем кое-что понимать о них, пусть и несовершенно.

Я покачал головой, удивляясь безумию, срывающемуся с моих губ. — Если бы вы не стали таким другом, какой вы есть, Лионель, у меня не хватило бы смелости высказать свое мнение. Я надеюсь, мы не подыгрываем друг другу, чтобы избежать обид.

— Нет, — мрачно ответил он. — Это реально. Но, похоже, на нас это влияет больше, чем на Топольского или на большинство других людей. — Он поднял на меня глаза. — Вы упомянули мисс Косайл. Что в ней такого, что вызывает у вас подозрения?

Я улыбнулся про себя и подумал, заметил ли он, что меня это забавляет. — Она вызывает у меня нечто большее, чем просто подозрение. Она что-то знает. Я не могу понять, что именно, но она стоит особняком от вас, от меня, даже от Дюпена. Как будто мы актеры, а она актер-режиссер, продюсер, что-то в этом роде. Она всегда рядом, когда я умираю, и каждый раз кажется, что она разочарована во мне из-за того, что у меня хватило смелости умереть.

— Мы все погибли на том берегу.

— Я знаю. А потом мы все вернулись, включая ее.

Его пальцы погладили «дерринджер». — Все условия нашего контракта теперь приостановлены. Ничто не помешало бы мне допросить ее, если бы мы почувствовали, что у нее есть ключ.

Я был удивлен его прямолинейностью: как легко он согласился превратиться из защитника в следователя.

— Допросить мисс Косайл?

— Когда придет время, — сказал Рамос.

В ночи мы услышали крик, который вскоре затих.

Во время строительства подвесного перехода поскользнулся человек. Один из самых самоуверенных летчиков, он не позаботился о том, чтобы закрепиться хотя бы на одном из крюков. Его товарищи наблюдали за его падением, он беспомощно падал в пустоту, размахивая руками и крича, пока в легких оставался воздух. Они слышали его крики еще долго после того, как потеряли из виду его падающую фигуру. Люди прислушались и направили прожектора вниз, но не было слышно ни звука, свидетельствующего о том, что он обо что-то ударился, и никаких следов его тела. Казалось вероятным, что он все еще падал.

После этого происшествий больше не было.