В быстрой последовательности произошло несколько событий.

Топольский и Дюпен показались из-за северного края одной из увенчанных башенками стен, между ними шел оживленный разговор. Дюпен плелся под огромным грузом геодезических приборов, навьюченный, как вьючный мул, в то время как Топольский беззаботно прогуливался, широко жестикулируя, а его шляпа съехала набекрень.

Рамос бросился им наперерез. Он держал мушкет наготове, но я не думаю, что этого было достаточно, чтобы вызвать у них подозрения относительно его настроения. Мы с Мергатройдом следовали за мексиканцем так быстро, как только могли, но там, где мы спотыкались и поскальзывались на камнях, Рамос оставался уверенным в себе, как будто все годы военной службы научили его преодолевать любую местность.

— Коронель! — Я спешил за ним, уже задыхаясь от напряжения. — Мы должны позволить ему изложить свою версию событий!

Рамос не слышал меня или не хотел слышать.

— Я думал, что он будет последним, кто воспылает духом из-за русского, — сказал Мергатройд, поспешая рядом со мной.

— У лояльности есть свои пределы, Генри. Боюсь, что мастер Топольский только что обнаружил предел возможностей нашего друга Рамоса.

— Мексиканец, похоже, готов разорвать его на части.

— Тогда хорошо, что доктор будет под рукой. Хотя надеюсь, что обойдется без отрывания конечностей. — Я подгонял его, как будто он меня сдерживал. — Да ладно вам, Генри! Возможно, мы так же убеждены в виновности Топольского в этом деле, но в Англии мы допускаем презумпцию невиновности, по крайней мере, до тех пор, пока не заслушаем подозреваемых.

— Но мы же не в Англии, не так ли? — заметил Мергатройд. — Мы в какой-то ледяной глуши!

К этому времени наши крики уже вывели некоторых людей из палаток. Мортлок изо всех сил старался нас догнать, как и герр Брукер и графиня Косайл. Та, подобрав подол юбки, прыгала с одного участка ровной земли на другой, смеясь про себя, как будто все это предприятие было каким-то легкомысленным развлечением.

— Дюпен! — крикнул Рамос. — Отойдите от мастера Топольского!

Теперь он был всего в сотне шагов от них и, несомненно, на расстоянии мушкетного выстрела.

— Что случилось, коронель? — крикнул Топольский. — Мы возвращаемся — разве этого недостаточно?

Рамос выстрелил один раз, пуля прошла над головами двух мужчин. Дюпен вздрогнул и выронил несколько своих вещей, которые со звоном разлетелись по камням. Рамос перешел на шаг и перезаряжал оружие на ходу, делая это с почти бездумной эффективностью, как будто его пальцы были опытными пехотинцами, которые больше не нуждались в указаниях высшего командования его мозга.

Рамос крикнул: — Все это ложь, Дюпен! Это затонувшее судно — «Европа». С этими людьми случилось что-то плохое, и он привел нас на то же кладбище!

— Коронель, — крикнул в ответ Топольский. — Не подчиняйся Коуду! Совершенно очевидно, что ты все еще страдаешь от последствий его операции!

— Он совершенно вменяем! — закричал я. — Мы с Генри видели доказательства! — Я поднял регистрационный журнал. — Они так и не выбрались из этой бухты, мастер! Вы привели нас сюда под ложным предлогом, что эти люди выжили в своей экспедиции!

— Все не так, как вы себе представляете! Я могу все объяснить!

— Это будет здорово, — пробормотал Мергатройд.

Я снова крикнул: — Тогда объяснитесь!

— Колесный пароход пропал сразу же после обнаружения лагуны. Они пытались войти в него или выйти из него — неясно, что именно, — и попали под влияние тех ужасных течений и ветров, с которыми так храбро справился наш дорогой Ван Вут, прежде чем встретить свой конец на этих скалах. — Топольский остановился. Дюпен, стоявший рядом с ним на коленях, рылся в обломках своего снаряжения. — Некоторые храбрецы из «Европы» стремились сохранить свои находки, и поэтому они поместили обрывки информации в запечатанные бутылки, которые попали в открытые воды и, по милости божьей, затем во владение перуанского торгового судна… — Он помедлил. — Мне продолжать?

— Почему вы не упомянули, что предыдущая экспедиция пропала? — спросил я, пытаясь придать процессу спокойный, рассудительный тон.

— Коуд, ради всего святого, разберитесь в причинах.

— Я пытаюсь.

— Вы считаете себя человеком науки. Моряки — давайте не будем вдаваться в подробности — глубоко суеверный народ. Они не являются образованными, современно мыслящими людьми, такими как вы и я. Даже лучшие из них, такие как Ван Вут, не смогли бы подняться над той низменной частью своей натуры, которая все еще находится в плену невежества. Каждое его решение было бы окрашено совершенно неуместным осознанием того, что гораздо менее боеспособный корабль под управлением гораздо худшего капитана потерпел крушение. — Он умоляюще посмотрел на меня. — Зачем мне было обременять беднягу такой ненужной вещью, если это не имело никакого значения?

— Думаю, что это могло иметь какое-то значение, — сказал Рамос.

— Дорогой Лионель, не будешь ли ты так любезен направить этот мушкет в другое место?

— Вы пойдете со мной, хозяин. Мы вернемся на лодке, и я попрошу капитана Ван Вута заковать вас в цепи.

— Чепуха.

— Это не просьба. — Рамос выстрелил снова, на этот раз под таким низким углом, что пуля, должно быть, просвистела всего в нескольких дюймах от Топольского. Так же методично, как и раньше, Рамос начал перезаряжать оружие. — Меня наняли присматривать за экспедиционным отрядом и следить за тем, чтобы капитан Ван Вут и его люди придерживались буквы соглашения, если они будут колебаться. Но это не они лгали и обманывали других. Условия моей работы были нарушены.

Топольский низко пригнулся, словно ожидая нового выстрела.

— Хотите взять на себя ответственность, не так ли?

— Нет. Я малообразованный солдат. Герр Брукер или графиня Косайл могут взять на себя вашу роль. — Он пожал огромными плечами. — Мне безразличен ваш выбор.

— Я не хочу этого, — сказал Дюпен, как будто его кандидатура рассматривалась. — Я просто хочу сесть за бумагу и все обдумать. — Его ледяные глаза встретились с моими. — Мы обошли все вокруг, доктор Коуд! Я думаю, что есть пути внутрь. И пути наружу. Но об этом очень трудно думать. Как вы думаете, все начиналось вот так? — Он кивнул сам себе, как будто продолжая разговор в своей голове. — Я не думаю, что это было так. Думаю, так все и закончилось, когда что-то пошло не так. Я прикоснулся к камню! Я почувствовал, как он что-то шепчет мне. Где-то там есть двигатель!

Я показал юноше, что ему следует вернуться к палаткам. — Если вы способны успокоить свой грозный ум, Раймон, идите и сделайте это. — Затем, обращаясь к Топольскому: — С людьми на том пароходе случилось что-то ужасное. — Я похлопал по бревну. — Если это какое-то свидетельство, то все они заходили в ваше Сооружение. Один из них снова вышел, но только на то время, которое потребовалось, чтобы оставить нам сообщение. Затем беднягу затащила обратно та мерзость, что скрывается в этих стенах.

— Сообщение?

— Что мы должны уходить, пока у нас есть возможность.

Он покачал головой, насмехаясь над моими словами. — Несомненно, это уловка, чтобы отпугнуть нас. Что может быть лучше для сохранения тайны?

— Как вы объясните отсутствие тел?

— В этом нет необходимости. Они просто ушли в другое место. — Его взгляд снова метнулся к мушкету. — Лионель, как ты думаешь, смог бы ты найти в себе силы быть менее жестоким?.. — Рука Топольского внезапно дернулась, нащупывая что-то, спрятанное в складках его одежды. Низкое солнце блеснуло на почерневшем металле: в его пальцах был зажат изящный крошечный пистолет.

Рамос выстрелил. Я не виню его, поскольку в тот момент казалось вполне вероятным, что Топольский выстрелит в него первым. Коронель, поскольку он не был убийцей по натуре, стремился только обезоружить Топольского, и этого он добился. Пуля из его мушкета задела предплечье Топольского. Выстрел отозвался оглушительным эхом, казалось, отразившись от каждой поверхности вокруг нас, от гальки до нависающих над лагуной скал. Топольский, в свою очередь, вскрикнул и, возможно, собирался выронить пистолет. Но этот процесс был недостаточно быстрым, и из-за злобы или какого-то неконтролируемого импульса его поврежденной руки он нажал на спусковой крючок. Маленький пистолет сверкнул, и по какой-то милости пуля не попала в Рамоса.

Вместо этого она попала в меня.

Она пронзила мой живот, и я мгновенно понял — еще до того, как меня коснулся первый проблеск боли, — что я погиб. Хирург может извлечь пулю из мышцы, он может отрезать руку, раздробленную пушечным выстрелом, но когда пуля попадает человеку в живот, тут уж ничего не поделаешь. Не имело значения, что я был единственным хирургом на «Деметре»: даже если бы здесь присутствовала сотня таких, как я, обладающих всеми знаниями и инструментами современной медицины, это ни на йоту не изменило бы мою судьбу.

Я упал на землю. Началась агония. Я приготовился к ней, как человек готовится к визиту надоедливого гостя, но это не сделало само по себе зрелище более терпимым. Я застонал, сдерживая нарастающее давление мучений.

Рамос отбросил мушкет и подскочил ко мне. Мергатройд и Мортлок бросились к Топольскому, чтобы остановить его, когда маленький пистолет выпустил свое жало.

— Мне жаль, Сайлас, — сказал Рамос, и в его глазах появилась отчаянная печаль. — Я не это имел в виду!

Кровь закипела у меня во рту. Но я должен был поговорить с ним. — Это не ваших рук дело, Лионель.

— Возможно, все не так уж плохо.

Я покачал головой. Коронель знал то же, что и я. Он видел, как слишком много людей умирало подобным образом.

— О, Сайлас, — сказала графиня Косайл, склонившись надо мной с другой стороны. — Вы снова пошли и сделали это, не так ли?

— Что я сделал? — спросил я слабым голосом.

— Вы погибли из-за нас. Или скоро погибнете. — Она опустила глаза на кровавую трясину у меня на животе. — Честно говоря, вы будете настаивать на том, чтобы вам было тяжело. Со всеми вашими медицинскими познаниями, неужели вы не могли хотя бы найти способ покончить с собой безболезненно?

— Он стрелял в меня, — сказал я.

— Сайлас, это не так, и вы это знаете. Бедняга почти полностью лишен воли.

Несмотря на мою боль — возможно, даже из-за нее, — я не думаю, что когда-либо видел более прекрасное видение, чем лицо графини Косайл. Она была ангелом, окруженным желтым нимбом, ее глаза смотрели на меня с бесконечным упреком и бесконечным состраданием, как будто я согрешил против бога и тем самым заслужил вечное искупление.

— Я умирал раньше, — сказал я, и двери памяти снова открылись, в то время как остальная часть меня закрылась, как город, в котором заканчивается сезон. — Я умирал, не так ли?

Графиня Косайл печально кивнула.

— Много раз. Много, много раз.

— Почему… — с трудом выдавил я из себя сквозь кровавый ком во рту. — Почему это происходит со мной?

— Потому что вы не хотите взглянуть правде в глаза и понять, что нужно делать с «Деметрой». — Она протянула руку и погладила меня по волосам. — Но сейчас нет смысла мучить себя из-за этого. Что сделано, то сделано. Увидимся в следующий раз, доктор Сайлас Коуд. Наслаждайтесь сном мертвеца, пока можете.

Рамос обнял ее за плечи. — Графиня, мы должны перебраться на возвышенность.

— В чем дело, Лионель?

Он кивнул в сторону лагуны. — Из-за этого.

Я медленно повернул голову. Даже когда я лежал, умирая, и проливал свою кровь на камни, я хотел узнать, что встревожило моего друга. Затуманенным взором я смотрел на воду.

Сначала я не мог понять, что я вижу.

Мыс двигался. Выпуклый лоб этого похожего на череп образования ожил. Он менял форму, опускался все ниже, тек и обвисал, словно безмолвно демонстрируя хорошо известный студентам-анатомам процесс медленной деформации, который поражает все костные структуры на протяжении всей жизни.

— Оползень, сэр, — сказал Мергатройд с пересохшим ртом.

«Оползень» — не совсем подходящее слово для описания того, что мы наблюдали. Половина горы отделялась, падая под действием силы тяжести. Единственной причиной, по которой это выглядело таким тяжеловесным, было то, что мыс находился в трех милях от нас.

— Это не могло произойти просто так! — запротестовал мастер Топольский.

— Должно быть, стрельба спровоцировала это, — сказал Рамос. — Я слышал о таких вещах в горах. Один-единственный выстрел может обрушить завесу льда и снега, достаточно большую, чтобы сровнять с землей целый город.

Нижняя часть каменной глыбы начала обрушиваться на лагуну. Поднялся огромный пушистый занавес из белой пены, быстро скрывший остальную часть процесса, как будто эта встреча природных стихий — земли и воды — была в некотором роде неприличной и должна была быть скрыта от наших пристальных взглядов.

— Всплеск не даст нам выбраться отсюда, сэр, — сказал Мортлок.

— Нас беспокоит не всплеск, — холодно ответил Рамос. — Это перемещение воды. Будет волна. Очень значительная волна. Мы должны двигаться!

— Уже слишком поздно, — сокрушалась графиня Косайл. — Никто из нас не выживет. Рельеф местности не позволяет этого сделать. Форма этой лагуны будет ограничивать воду во все более мелком объеме. Поскольку волна должна куда-то выходить, она будет набирать высоту. Я думаю, теперь мы знаем, почему «Европа» налетела на эти скалы. Она была подхвачена и перенесена сюда подобным катаклизмом, который, несомненно, сокрушит нашу собственную «Деметру».

Волна теперь была ближе, гоня перед собой холодный, влажный ветер.

— Что мы можем сделать? — спросил Мергатройд.

— Ничего, — решительно сказал Рамос. Он посмотрел на меня сверху вниз со слабой улыбкой. — Я думаю, каждый человек в конце концов задумывается о том, как он умер, Сайлас. Что касается меня, я всегда считал, что здесь замешан порох. Оказывается, я был прав в этом отношении. Но не предусмотрел именно этих обстоятельств.

На последнем издыхании мне удалось невесело усмехнуться, прежде чем я снова умер.