Ариок шагал по растрескавшемуся каменному полу пещеры. Он ощущал какое-то неопределенное беспокойство. Его всегда охватывало нечто вроде благоговения, когда он приближался к Геенне, но сегодня настроение было другим, хотя обстановка, на его взгляд, ничуть не изменилась.

Пещера была огромной, просторной, с высоким потолком; она практически ничем не отличалась от тысяч других пещер, располагавшихся под Алхирой. Этот запутанный лабиринт создали специально для того, чтобы, во-первых, защищаться от нежелательных гостей, а во-вторых, не позволять существам, населявшим Геенну, выходить за ее пределы. Смертным было известно о существовании этих пещер, но в их легендах Алхира и Геенна были неким единым жутким местом. Часто, говоря о царстве нефилимов, они использовали слово «хел», искаженное слово древнего земного языка, в переводе означавшее «ад». Хотя Алхира оказалась всего лишь жертвой своего географического положения.

Но смертные заблуждались не только относительно названия. Они создали свои собственные легенды и истории о расе демонов. Эти легенды порождались страхом перед неведомым. Рассказывали о городах, озаренных светом пожаров и адского пламени, заваленных разлагающимися трупами, о стенающих душах грешников. Малеки тоже внесли свою лепту: столетия назад они появились в Лирии и начали распространять собственную версию мировой истории. Себя они изображали слугами и посланниками некоей высшей силы, несущей добро, а нефилимов и их обычаи называли греховными, святотатственными, говорили, что обитатели Алхиры восстали против Богов.

Ариок оглядел голые каменные стены пещеры – те самые, которые в легендах смертных лизало пламя. Реальность сильно отличалась от представлений смертных о хеле, или аде. Однако, несмотря на то что Геенна вовсе не была какой-то огненной ямой, здесь было темно, грязно и неуютно, и среди ее теней скрывались печаль и смерть. Те же самые тени жили в крови Ариока, все алчные рождались с этими тенями – это был дар Богини 'Амм. Шагая по голым камням, он чувствовал, как щупальца скользят и извиваются под кожей; они увлекали, тянули, заманивали его к своему «дому», к тому месту, где была сосредоточена магия, или магик, расы калмани. Ариок ощутил давление, как будто тело опутывали веревки, и одновременно чувствовал энергию, ожившую под ногами, – ту же самую сущность, которой он уже давно научился пользоваться. Когда-то свет и тепло в Алхире действительно получали только от огня, но с помощью своих еретиков он приручил первобытную стихию, и теперь город питался энергией Соласа.

Древние, создавшие Геенну, давно оставили своих бессмертных потомков, и в их отсутствие нефилимы и митры могли притворяться, будто равны Богам, хотя их магик был лишь слабым подобием могущества, которым владели четыре божества калмани.

Малеки сразу возглавили митр Келосероса и создали жесткую иерархию; у власти стояли пять семейств, из членов этих семей выбирали одного эписимоса.

Ариок понимал, что правителю огромного царства слишком легко вообразить себя божеством; он видел это на примере собственного отца, а теперь и Офион поддался тому же безумию. Сам Ариок не строил иллюзий: никто из них не являлся Богом. Они были просто несчастными существами, брошенными в этот мир по прихоти скучающих бессмертных, и им приходится нести на плечах последствия чужого легкомыслия.

Он стал альшайтаном не по своей воле. Этот титул и трон должны были достаться не ему, они по праву принадлежали его брату Казиму – он был старшим сыном.

Воспоминания о семье заставили Ариока сжать руки в кулаки.

Даже после всех этих лет мысли об отце и брате были подобны когтям чудовища, которые вонзались, раскаленные, в его тело и сжимали до тех пор, пока он не начинал задыхаться; смесь боли, вины, чувства утраты была подобна отраве, и он никак не мог исцелиться от нее, несмотря на все старания. Он не хотел становиться альшайтаном, он не ожидал этого, он отказался бы от власти, не колеблясь ни секунды, если бы таким образом можно было вернуть жизнь Казиму. И не имело значения то, что брат не согласился бы сделать то же самое ради него, что они с детства терпеть друг друга не могли, что они боролись за внимание и одобрение отца, не брезгуя никакими средствами. Все это было неважно. Ариок кричал до хрипоты и сражался до последнего, когда митры убили Казима. Он едва сам не лишился жизни, пытаясь спасти брата.

Нет.

Их вражда, соперничество – сейчас это было таким далеким и незначительным.

Ариок заскрежетал зубами, вспоминая тот день; все внутри словно свело судорогой, на сердце лег камень. Ему не хватало воздуха.

Малеки, диоскуры… Поганые отродья света, как же ему хотелось, чтобы все они передохли! Одной этой причины должно было хватить ему для того, чтобы не выдавать Ахейю. Этой причины было также более чем достаточно для того, чтобы возненавидеть ее – но он никак не мог заставить себя испытывать к ней неприязнь. В ней было что-то хрупкое, что-то темное, он видел тьму в моменты, когда Ахейя теряла контроль над собой, непосредственно перед тем, как снова придавала лицу это заученное выражение безмятежного спокойствия. Ариок не в состоянии был ненавидеть ее потому, что нельзя винить в преступлениях всей расы одну ее представительницу. Кроме того, его тело не позволяло ему ненавидеть ее; ее душа умоляла его вернуть ее обратно, умоляла хотя бы приблизиться к Ахейе. И поэтому Ариок ненавидел не ее, а себя самого; ему казалось, что он предал свой народ… особенно когда он проигрывал в памяти прошлую ночь.

Голос, который нашептывал ему слова о морали, о том, что ему следовало или не следовало делать, кем следовало или не следовало быть, был слабеньким; его заглушало шуршание теней, голос его собственных желаний, стремление увидеть, как Ахейя снова извивается на постели перед ним, для него, из-за него. Но даже физическое влечение уступало желанию узнать грязные секреты маленькой богини.

У него имелись вопросы, и, подойдя к берегу Нахр Альнуфус, Реки Душ, он все еще продолжал обдумывать и формулировать их. Ариок долго смотрел на неподвижную, застоявшуюся воду. Тела умерших проплывали мимо, но на поверхности воды не было ни волн, ни ряби. Эта река была одной из множества мест упокоения душ умерших; сотни таких подземных рек текли в недрах Лирии, и говорили, что все они заканчиваются в центре земли. Души, которые жили у реки, походили на шепот, эхо прожитой жизни; крошечные капли падали со стен после каждой смерти и собирались в реке. Они были живыми, подобно камням, хрустевшим под сапогами Ариока. Смертные ошибались насчет хела, и потусторонний мир они тоже представляли себе совершенно неправильно. Обитатели Лирии воображали, что существует некий «иной мир», в который душа попадает после смерти. На самом деле в момент смерти душа просто отделялась от тела, после чего души и тела отправлялись на вечный покой в разные части Геенны; тела были спрятаны в глубоких подземных пещерах, а души, серые сущности с пустыми глазами, вечно парили под потолком. Все они были одинаковыми.

Ариок ненавидел эти глаза.

Казалось, они видели его насквозь; им не мешали тени, за которыми он скрывался, которыми он пользовался как плащом, чтобы никто не догадался о его истинных чувствах. Даже те нефилимы, которых альшайтан приблизил к себе, которым доверял больше всего, не знали его по-настоящему. Но эти безжизненные глаза как будто смеялись над ним, хотя это, разумеется, было невозможно.

Вход в Геенну находился на другом берегу реки, скрытый в стене пещеры; стена всегда расступалась перед Ариоком. Он шагнул в воду, отливавшую всеми цветами радуги, и в этот момент над рекой образовался невидимый «мост». Струйки темного дыма вились у него под ногами. Когда Ариок ощутил рядом движение воздуха, ему даже не понадобилось поворачивать голову – он знал, что Мазикин подплыла к нему и идет рядом. Тлеющие угли, мерцавшие на ее темной коже, опаляли «мост» при каждом шаге.

Они шли в молчании. Ариоку не нужно было думать над тем, как переходить реку, куда он идет; за долгие годы эти движения стали автоматическими. Они тысячи раз пересекали реку мертвых вдвоем. Здесь не бывал никто, кроме них, и альшайтан знал, что третьего не будет никогда. Он не мог допустить этого. Бремя, которое они несли, принадлежало только им двоим, и он готов был сделать все, что было в его силах, чтобы не перекладывать это бремя на еще чьи-то плечи.

Маз была создана для общения с мертвыми.

Джинн прожила тысячу жизней, времени для нее не существовало. Казалось, они были связаны с Ариоком много веков, хотя на самом деле, естественно, все началось относительно недавно. Мазикин была ифритом; такие джинны, подобно еретикам-митрам, владели очень опасной магией. У нее была трагическая судьба, и она редко говорила о своей жизни, а он не расспрашивал. Оба держали свою тьму и тени при себе, подальше от посторонних взглядов; эти тени были подобны зловещим призракам, которые мелькали на краю поля зрения и отражались в разбитых зеркалах.

Когда они сошли на другой берег Нахр Альнуфус, Ариок бросил быстрый взгляд на красные татуировки, украшавшие запястья джинна. Татуировки были магическими, эта магия привязывала ифрита к физическому телу, и возникла она в тот момент, когда Ариок принял предложение Мазикин – ее жизнь. Она поклялась ему в верности и сдержала слово, она преданно служила ему и была одной из его самых верных подданных и близких соратников.

У Маз были поразительные темные глаза, почти черные; она носила в носу и ушах золотые серьги, без которых Ариок никогда ее не видел, – это было единственным напоминанием о прошлом, которое она взяла с собой. Иногда, глядя на нее, альшайтан видел мрак, который жил в ее нынешнем теле и постоянно рвался на свободу. Даже сейчас джинн была могущественной и неукротимой, подобно природной стихии.

Когда они приблизились к потайной двери, земля под ногами содрогнулась, словно Геенна почувствовала их присутствие. Раздался треск и грохот, на пол посыпались осколки, и в стене возникла темная извилистая трещина, в которую могли пройти двое. Трещина уходила вверх, под потолок; Ариок не видел, где она заканчивалась. Несколько длинных сталактитов раскололись надвое, но Ариок знал, что они снова сольются в одно целое, как только они с Мазикин переступят порог.

– Надо сказать, не впечатляет, – заговорила ифрит низким голосом, который подошел бы знойной красавице. – Я почему-то считала, что диоскур будет… светиться.

– Только не в этой стране, Мазикин. Здесь она почти смертная. Что тебе нужно от меня?

– Ты уверен в том, что делаешь?

Ифрит нахмурила брови. Ее облегающее черное платье струилось вдоль тела, и казалось, что Мазикин облита темным маслом. В этом облике она почти не уступала Ариоку ростом, то есть была практически карликом по сравнению со своим истинным обличьем, которое принимала, когда вырывалась на свободу. Пламя, которое всегда шипело в ее волосах, сейчас затихло и превратилось в оранжевые угольки; они вспыхивали вокруг шеи, когда джинн была недовольна. Ариок знал: если пристально взглянуть ей в глаза, увидишь, что ее темные радужные оболочки тоже окружены рыжими искорками, а под кожей, как и в волосах, тлеют крошечные угольки. Угольки разгорались, когда Мазикин одолевали сильные эмоции. Ей нравилось притворяться, что она вообще не способна испытывать никаких чувств; Ариок знал, что это не так, но позволял ей сохранять видимость бесстрастия.

– А почему ты спрашиваешь?

– Что-то не так. – Мазикин с задумчивым видом покачала головой.

– В каком смысле «не так»?

– Произошло нарушение снабжения энергией. В городе погас свет. На долю секунды, никто этого даже не заметил. Ничтожная неполадка в Соласе. Но я здесь это почувствовала. Источником перебоя была клетка.

– Это невозможно.

– И тем не менее это произошло, – скучающим тоном произнесла ифрит. – Трещины образовывались и раньше, но это совпадение я считаю очень странным.

– Ты говоришь о митре? – Ариок почувствовал, как участился пульс.

– Да. Я боюсь, что все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд, альшайтан. Позволь мне допросить ее. Я быстро узнаю все, что нужно, если ты разрешишь мне воспользоваться ножом.

– Не трогай ее, Маз, – прорычал Ариок, и тени зашевелились под кожей.

Он вызвал своего варколака; существо появилось несколько секунд спустя и приветствовало хозяина, опутав его ноги своими щупальцами. Ариок всего несколько раз видел, как его монстр по доброй воле сбрасывал пелену дыма и демонстрировал свой облик. Тварь была крупной – чуть меньше волка; у нее были высокие остроконечные уши, массивная морда и выступающие клыки. Ее взгляд говорил о прожитых столетиях. Она могла в мгновение ока превратиться из свирепого монстра в ласковое ручное животное, и Ариок иногда задумывался о том, чтобы дать ей имя. Маз провела длинным темным пальцем по щупальцам варколака, и существо удовлетворенно прорычало что-то. Втроем они направились в недра Геенны.