Чудо

Уважаемые читатели «Неведомого голоса»

Любопытная вещь — оказаться под пристальным взглядом бесконечных суждений общества, когда каждый шаг, каждое слово, каждый вздох превращается в растопку. Некоторые привыкают к этому. Другие выживают. Однако позвольте спросить: кто дал кому-либо право решать, чьё страдание достойнее?

Я с большим интересом читал колонки «Примулы». Как благородно, возможно, вы подумаете, — быть столь честным с миром. Но стоит задуматься: кому выгодны эти «правды» и какой ценой? Кто решает, что годится для потребления, какие истины должны быть погребены, а какие — проигнорированы?

«Примула» — не столп добродетели. Это кукольный театр, а мы — марионетки. Мы наполняем их карманы нашим страданием, а они улыбаются и называют это добродетелью.

«Примула» никогда не писала о глубокой доброте леди Каррингтон. Они писали о её слабости, её непристойности и тайнах, которые она не смогла удержать взаперти. Словно в конце жизни её мысли были о высшем свете, а не о семье или, возможно, о выживании перед лицом тех, кто желал ей зла.

Стоит быть осторожным, вынося суждения, ибо редко совесть бывает совершенно незапятнанной — даже у добродетельной «Примулы». Важно помнить: когда смотришь на мир, он смотрит в ответ.

Но я отвлеклась. Вы тоже не обязаны доверять мне — я всего лишь одно лицо среди многих.

Леди Изабелла Каррингтон была моей подругой. Она любила послеполуденный чай с двумя кусочками шоколада и бутербродом с огурцом, а по воскресеньям навещала местных женщин с едой, одеждой и настойками — всегда благосклонная. После неё остались её мастиф сэр Реджинальд и её муж лорд Эдвард Каррингтон, граф Сомерсет.

Искренне ваша,

Наблюдательница правды

КЭТРИН

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я.

— Ты восхитительна сегодня вечером, — шепчет он мне в ухо. Он протягивает руку, я беру её и мы вместе поднимаемся по лестнице.

Ужин прошёл быстро.

Дориан почти не говорил. Он сидел рядом со мной и смотрел больше на меня, чем в свою тарелку.

Наверху он помог мне снять платье. Он был очень осторожен с пуговицами. В его руках чувствуется нерешительность, хотя выражение лица остаётся спокойным. Он складывает платье и кладёт на стул, не говоря ни слова.

— Я не хочу отправлять тебя прочь, Кэтрин. Я хочу, чтобы ты осталась. Жила здесь, среди орхидей, которых желает твоё сердце.

Руки обвивают меня сзади и он целует меня, оставляя губы на шее.

Его руки опускаются на мою талию.

— Ложись.

Я подчиняюсь, но тянусь к его воротнику. Он перехватывает мои руки, подносит к губам, целует мои пальцы и шепчет:

— Пожалуйста.

Я позволяю ему.

После он встаёт, не одеваясь полностью — рубашка расстёгнута, пуговицы распущены. Он звонит в колокольчик и миссис Грейндж входит с серебряным подносом.

— Это кое-что новое, — говорит он, когда она ставит поднос мне на колени. — Горячий шоколад из Парижа.

Я осторожно отпиваю. Он насыщенный, непривычный и согревает в груди.

— Тебе нравится?

— Да, — киваю я. — Очень.

Он улыбается.

— Я оставил свой блокнот внизу. — Он проводит пальцами по моей щеке. — Скоро вернусь.

Я киваю, внезапно ощущая сонливость. Вечер был долгим. Он целует меня в макушку, задерживаясь на мгновение. Затем он уходит, а дверь с щелчком закрывается.

Но жар напитка, тяжесть одеял — всё замедляет меня. Мои конечности тяжелеют. Глаза — тоже.

Я не помню, как засыпаю.

В следующий раз я просыпаюсь в темноте.

Огонь в камине давно погас. В комнате холодно. Я тянусь через кровать и касаюсь простыни — всё ещё хрустящей и сложенной.

— Дориан?

Накинув халат, я проверяю коридоры, библиотеку, кухни и гостиную, но дом тих.

Пламя свечи кренится в сторону, когда я выхожу в холл. Сквозняк проникает внутрь и мои пальцы начинают дрожать. Бра горят, когда я осматриваю кабинет. Его блокнот закрыт на столе.

У меня покалывает шею.

Что-то не так.

Я быстрее спускаюсь по лестнице, через холл, в библиотеку. Никаких следов. Ни в музыкальной комнате. Ни в гостиной. Ни шагов.

И затем в груди расцветает чувство — пока не паника.

Ужасное чувство, от которого меня тошнит.

Я снова прохожу по нижним коридорам, зову его по имени, но никто не отвечает. Дом слишком тих. Он душит меня.

Я нахожу миссис Грейндж сидящей на корточках на полу у кухонной лестницы — она сжимает передник. Её лицо мокрое.

— Где он?

Она не говорит. Она качает головой и отворачивается.

В животе тяжелеет от ужаса. Я отталкиваю её и бегу к старому крылу — тому, с запертой дверью, что ведёт под замок. Тяжёлый железный засов был задвинут изнутри.

— Дориан! — кричу я. Я колочу кулаками по дереву. — Открой!

Ничего.

— Дориан, ответь мне…

И тут я слышу это.

Влажное хлюпанье.

Мой желудок выворачивается.

Он планирует…

Я…

Нет!

— Дориан!

Я бегу в кладовую и нахожу кувалду у верстака.

Я не потеряю его.

Я отказываюсь.

Я тащу её обратно. Это отнимает все силы, но я размахиваюсь и бью по двери раз.

Мои мышцы горят. Они ноют.

Снова.

Дважды.

Снова.

Каждый удар сопровождается оглушительным треском, но дверь не трескается, не сдвигается и петли не гнутся. Алхимическое усиление.

— Пожалуйста, — умоляю я, прижав пальцы к двери. — Пожалуйста, не делай этого. Я-я…

Отчаяние охватывает меня, и я падаю на пол.

Я бью кулаками, пока руки не сдаются.

Я кричу, пока голос не срывается.

— Дориан!

— Ваша Светлость, — раздаётся тихий шёпот из коридора. Я поднимаю взгляд и вижу Уильяма. — Вы не можете оставаться здесь.

— Остановите его, — рыдаю я. — Помогите мне спасти его.

Он хмурится.

— Мне жаль, Ваша Светлость, но я не могу. Он не позволяет.

И тут сзади раздаются звуки сапог. Я вижу его.

Уэксмур.

— Он там, — говорю я, задыхаясь. — Он что-то сделал, я не знаю что…

Уэксмур смотрит на дверь, затем на меня, затем достаёт из сюртука маленькую связку ключей.

— Отойдите, — приказывает он.

Но я не слушаю. Я остаюсь рядом, пока ключи не щёлкают и засов не падает.

Дверь наконец открывается.

Я не жду. Я бегу внутрь, выкрикивая его имя, виски пульсируют от ужаса.

— Дориан!

Сначала бьёт горький запах.

Затем я нахожу Дориана — он сидит за своим столом, согнувшись в кресле. Одна рука на столе, другая безвольно свисает сбоку. Рядом с ним стоит стеклянный флакон. Пустой.

Паника.

— Нет!

Я бегу к нему.

— Нет, нет, нет, нет!

Я хватаю его за плечи и трясу. Его кожа ещё тёплая. Голова свисает набок. Глаза закрыты.

— Что ты наделал? — шепчу я снова и снова. — Что же ты сделал — что ты принял?

Уэксмур делает шаг вперёд, его губы сжаты в суровую линию.

И затем Дориан вздрагивает.

Его спина выгибается, кости скрежещут и кожа становится багрово-красной. С гортанным криком его глаза распахиваются — так, что я инстинктивно отшатнулась. Я скольжу на пятках, а Уэксмур оттаскивает меня за себя.

Но Дориан не бросается.

Он поднимается медленно — каждое движение размеренное и намеренное. Он стонет, выпрямляясь и обретая равновесие.

— Кэтрин, — рычит он.

У меня перехватывает дыхание.

Он никогда не называл меня так в демонической форме.

Он поворачивается к полированной латунной панели за столом, глядя в отражение своей чудовищной формы, своих почерневших глаз и огромного тела.

— Это сработало, — шепчет он.

Я осторожно делаю шаг вперёд.

— Ты контролируешь способности?

Он кивает.

— Всё. Ярость. Голод… Они всё ещё во мне. Но я…

Он смотрит на меня.

— Я больше не тону.

Мой взгляд падает на пустой флакон.

— Это был не яд.

— Нет.

— Это была финальная формула.

— Да.

Он смотрит на Уэксмура, затем снова на меня.

— Тебе не следовало открывать дверь.

— Ты всё ещё ты, — шепчу я, потрясённая.

— Я больше не знаю, кто я, — признаётся он.

Я протягиваю руку и крепко кладу её на его плечо. Его чудовищность испаряется, пока он не оказывается стоящим обнажённым — снова человеком.

— Я точно знаю, кто ты. Я смотрю на тебя. Ты — Дориан Сторм, герцог Эшвудский.

КЭТРИН

Лес тих.

Но ничто в Эшвуде не безопасно.

Больше нет.

Я стою перед дверью в коридор.

Той, что отделяет меня от него.

Я слышу скрип дерева в стенах и отдалённый шёпот ветра, касающегося старых окон. Где-то вдалеке сова издаёт одинокий крик. Замок затаил дыхание, как и я, ожидая, что что-то изменится.

Или начнётся.

Мои пальцы сжимают латунную ручку и я медленно поворачиваю её. Дверь в переходную комнату открывается с приглушённым стоном.

Внутри умирает огонь.

Я пересекаю комнату, по старым коврам и потёртым половицам, пока не достигаю камина. Я приседаю, беру полено из корзины и подкладываю в пламя. Искры взлетают, когда оно загорается. Древесина шипит, воспламеняясь, а я остаюсь там, наблюдая, как огонь набирает силу.

Позади — тишина.

Но я чувствую его.

Всегда чувствую.

— Дориан, — говорю я так же тихо, как дым, вьющийся в трубу.

— Прости, что задержался, — отвечает он. — Мы ушли дальше в лес, больше, чем ожидали.

Он стоит в дверном проёме между спальней и смежной комнатой — его рубашка расстёгнута у ворота, рукава закатаны.

Но он стоит прямо.

Изменившийся человек.

Не только его тело — хотя оно тоже, вне сомнений, изменилось.

— Ты ушёл с ужина раньше, — говорю я и готовлю наш обычный вечерний напиток.

— И ты тоже.

Я улыбаюсь и покачиваюсь к нему — его виски уже налит. Халат, который на мне, скользит по коже, лёгкий, как воздух. Я не затягиваю его.

— Лес?

— Всё ещё горит, — говорит он. — Но мы выиграли время. Уэксмур считает, этого достаточно.

— А ты?

Он колеблется.

— Я не знаю, во что верю. Нам ещё многое предстоит понять.

Я пересекаю комнату. Мои босые ноги не издают звука. Жар от огня лижет позвоночник, когда я подхожу ближе к нему. Настолько близко, чтобы видеть тонкие вены на его шее, подёргивание мышц на челюсти. Его глаза неустанно следят за моими.

В них нет страха.

Только сдержанность.

Его дыхание перехватывает. Эта крошечная подсказка, но едва заметная.

— Я никогда с тобой не закончу, — добавляю я.

Пространство между нами вибрирует. Я чувствую это в зубах, в подколенных ямках.

— У нас с тобой всегда будут незавершённые дела, Дориан Сторм.

Мы одни впервые за целую вечность. Ни гостей, ни охраны, ни алхимии, ни умирающего леса.

— Тебе не следует меня искушать, — говорит он.

— Ты уже соблазнён.

Я тянусь к пуговицам его рубашки.

— Возможно, это правда, лисица.

Он не останавливает меня.

Его дыхание становится медленнее, тяжелее.

Я прижимаю ладонь к его груди и чувствую сердце под ней.

Всё ещё его.

Мой большой палец проводит по его ключице. Я наклоняюсь, губы у его уха.

— Не ты один изменился.

Когда я целую его, это не невинно.

Это не сладко.

Это прожорливо.

ДОРИАН

Она целует меня, и я забываю, как дышать.

Её губы приоткрываются навстречу моим. Её пальцы вдавливаются в мою грудь, когда она вкушает меня, словно я шоколад. Я должен остановить её. Я знаю, кто я, во что превратился. Я знаю, что ждёт под моей кожей — огонь под стеклом.

Но я не останавливаю её.

Я целую её в ответ.

Не в этот раз.

Не больше.

В позвоночнике скапдивается напряжение. Тянущая боль под рёбрами. Мои когти распускаются под ногтевыми ложами. Зрение обостряется. Температура вокруг нас поднимается, и я не уверен — это огонь или я.

Она целует меня сильнее.

Моя рука находит её бедро. Её халат — шёлк, но тело под ним — жар. Плоть. Жизнь. Я сжимаю её, не думая, и она выдыхает звук, который я чувствую в костях. Моя другая рука поднимается, обхватывает её лицо.

— Кэтрин…

Мой голос звучит странно.

Грубее. Глубже.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. Её зрачки расширены. Её губы влажны. Щёки раскраснелись.

— Не сдерживайся, — говорит она.

Она имеет в виду не поцелуй.

Она имеет в виду всё.

Кровь во мне ускоряется, густеет от жара. Я знаю эту прогрессию. Уровень первый. Осознание. Поверхностное разрушение. Зрачки расширяются. Пульс учащён.

Это начинается.

Она хочет этого.

И впервые с тех пор, как проклятие родилось во мне, я — тоже.

Я снова целую её — на этот раз сильнее. Она стонет мне в рот. Её руки скользят вниз. Халат сползает с плеча. Я прерываю поцелуй только чтобы последовать за её шеей, проводя ртом по её горлу, выжигая жар.

Боги, я теряю себя.

Кости в моей спине один раз напрягаются — громко и внезапно — она задыхается, а я упираюсь в стену с рыком.

— Я могу остановиться, — хриплю я.

— Ты не остановишься, — шепчет она, притягивая меня обратно. — Ты никогда и не мог.

Она права.

Я легко поднимаю её. Она обвивает меня, словно её тело всегда знало моё. Её дыхание перехватывает, когда я прижимаю её спиной к каменной стене, рот возвращается к её рту — теперь прожорливый. Я чувствую, как её ноги сжимаются вокруг меня. Её ногти впиваются мне в спину.

Мои пальцы скользят под её юбки, пока не касаюсь только бархатистой кожи.

Я погружаю пальцы глубоко в неё и комната безумно плывёт. Голос внутри меня кричит, но это только мой собственный.

Вкуси её.

Трахни её.

Жар исходит от каждой части моего тела. Её запах поднимает его выше.

Она знает.

Она записывает превращения.

Она изучает их вместе со мной.

Боже, прости меня.

Мой голос звучит у её уха, когда я шепчу:

— Я прах по сравнению с тобой, любовь моя.

КЭТРИН

Его тело прижимается к моему — твёрдое и горячее. Его глаза ловят свет камина, мерцая чёрными венами. Они расплавленные — живые от той ужасной силы внутри него.

И я не хочу отводить взгляд.

Его руки блуждают ниже, когти скользят по моим рёбрам. Я вздрагиваю от восхитительной смеси страха и желания.

Затем язык хвоста выскальзывает.

Длинный. Твёрдый.

Змея в темноте.

Он проводит им по моему горлу, затем по моей груди, где скользит по соску и скручивается. Я задыхаюсь ему в рот, сжимая пальцы на его плечах.

Он рычит низко, глубоко в горле — звук наполовину звериный, наполовину человеческий. Его кожа пылает красным там, где проходят когти, пятна чёрного мерцают под поверхностью — жидкие чернила, растекающиеся по воде.

Он снова превращается и я разрываю его рубашку, мои руки дрожат, когда они скользят по горячим мускулам, что пульсируют под кончиками моих пальцев.

— Дориан, — шепчу я, едва сдерживая дрожь в голосе. — Ты мой.

Он рычит в ответ.

Затем превращение вырывается полностью — его хвост раздвигает меня шире. Кости под кожей смещаются и трещат, перестраиваясь во что-то одновременно прекрасное и ужасное. Его кожа темнеет до обсидиановой черноты, отражая свет камина, как осколки ночи. Он становится выше, шире — его чудовищная форма вырывается на свободу.

Но он не бессмысленный зверь.

Я усмехаюсь.

Пока нет…

Одним рывком его член скользит внутрь меня — твёрдый как камень и толще, чем я могу вынести. И когда он входит глубокими толчками, этот хвост находит меня сзади. Я задыхаюсь, когда он разливает горячую жидкость, капающую изнутри, у входа в мою задницу.

— Я буду трахать тебя там, герцогиня.

Я не отказываю ему.

Его член растёт изнутри, растягивая меня, пока он обрабатывает меня сзади. Затем, содрогаясь, он стонет, когда погружает кончик своего хвоста в мою задницу. Наполненная, я становлюсь влажной, мысли рассеиваются, когда моё лоно пьянеет от его жезла.

— Я близко, — шепчу я, и он становится толще внутри. Его хвост раздвигает меня шире и я чувствую только его. — Я хочу, чтобы твоя любовь стекала по моим ногам, зверь.

Одним погружением я сжимаю его и экстаз заливает мою утробу вместе с его семенем. Он кончает с рёвом — одновременно агонией и экстазом. И в тот миг монстр, человек и мой муж становятся единым.

Он прижимается лбом к моему лбу, когда кровать трещит под нами, а я омыта литрами белого горячего жидкого света.

Боги, я уже снова хочу его внутри себя.

Раздаётся ещё один треск, а затем с грохотом кровать рушится под нами. И вот он позволяет своей голове упасть на мою грудь, поглощая своими размерами.

— Я люблю тебя, принцесса.

И я не могу отрицать истину.

Я тоже люблю его.