— Я думаю о них как о капельдинерах. Как в театре — люди, которые проводят тебя через темноту к твоему месту, если ты пришёл с опозданием. Полагаю, на похоронах тоже есть капельдинеры. Но, может, вы бы назвали их ангелами. Они выглядят как ангелы.

— У них есть крылья?

Мартин кивнул и выпил немного «Blue Moon». — Ещё бы. Но не большие красивые белые крылья, как на статуях. Больше похожи на голубиные. Серые, но также вроде как переливающиеся. У них и глаза как у голубей. Знаете, как у голубей глаза цвета свежеотчеканенного пенни? Вот такие. Металлические. Они носят такие сутаны, вроде как у иезуитских священников, и всё в копоти. Копоть на одежде, копоть на крыльях. Как будто только что вышли из угольной шахты.

— И никто их не видит, кроме вас?

— Никто никогда их не видит, кроме меня. Так было с тех пор, как я увидел, как один забрал миссис Китс.

— Кто была миссис Китс?

— Долорес Китс. Она умерла прямо передо мной, когда мне было пять. В хосписе. Человек с голубиными глазами и голубиными крыльями всё время сидел рядом с ней, смотрел «Цена удачи», пока ждал. Он знал, что я могу его видеть. Он мне кивнул.

Мартин ранее описывал нервный срыв после стрельбы в его школе, говорил, что звонил отцу каждую ночь, чтобы сообщать о своём психическом разладе. Какие слова он использовал? Панические атаки и паранойя. Дюваль знал, что после нервного срыва можно пойти одной из двух дорог. Можно поправиться, а можно расколоться ещё больше. Дюваль сохранял спокойное, собранное выражение лица, но думал, что парню действительно место в психиатрическом учреждении — только в качестве пациента, а не персонала.

— Так что случилось, когда она умерла? Он улетел вместе с её призраком? — спросил Дюваль.

Мартин бросил на него косой взгляд, и его глаза действительно поблёскивали. — Я знал, что вы решите, что я несу полную чушь.

— Продолжайте, расскажите, что случилось, когда она умерла.

— Он подождал, пока «Цена удачи» не уйдёт на рекламу; потом он наклонился к ней и взял её за руку. Он что-то прошептал ей в ухо. Не знаю, что он шептал. Что-то приятное, думаю, потому что она начала улыбаться. А потом внутри её тела вспыхнула как фотовспышка — этот всполох света в её глазах и в открытом рте, как удар молнии, пульсирующий внутри облака, — и когда он угас, её не стало. И его тоже.

— Миссис Китс исчезла?

Парень на мгновение посмотрел раздражённо. — Нет, тело осталось. Я имею в виду — то, что есть внутри нас, что делает нас нами, оно ушло — исчезло вместе с её капельдинером.

— Во вспышке света. — Дюваль покрутил бутылку за горлышко, обдумывая это. — А что насчёт копоти? Вы сказали, на них копоть.

— Не уверен. Может, грех.

— Грех?

— Конечно. Может, мы испускаем грех, как заводы испускают загрязнения, и он на них оседает, как копоть на голубях. Или, может, они забирают некоторых людей в ад, а там дымно. Не знаю. Вы видели фильм «Небо над Берлином»? — спросил его Мартин.

— Это был такой клон «Топ Гана», что прямо на видео выпустили?

— Нет, это немецкий. Немецкое арт-кино. Чёрно-белое. Парень, который его снял, Вим Вендерс? Я почти уверен, он их тоже видел. Капельдинеров. Он немного изменил их для фильма, но в основном они выглядят очень похоже на это.

— Когда-нибудь гляну.

— Не стоит. Это неважно.

— Так капельдинеры были там, на вокзале?

— И в школе. Они собирались вокруг входа в школу Кеннеди, как стая голубей, ожидающих, когда кто-то бросит горсть хлебных крошек.

— Мартин, — сказал Дюваль, — если вы видели ангелов смерти, собирающихся вокруг вашей школы, почему вы ничего не сделали? Почему не попытались спасти Дженет Викерс? Так же, как пытались спасти Одри Джованни? — Он говорил мягко, любопытствуя, насколько глубоко заходит бредовая идея, и что случится, если фантазиям Мартина бросить вызов.

Мартин вздохнул, выглядел удручённым. — Я никогда не видел, чтобы их столько собиралось в одном месте, в одно время. Я был в машине, искал место для парковки, когда увидел их. Меня и правда замутило — у меня всегда жёсткая диарея, когда я в панике. Я с визгом выехал оттуда, позвонил мамe сказать, что едуу домой. Не мог придумать, что делать. Помните, мне было семнадцать. Я уже почти решил позвонить с угрозой о бомбе, когда мимо проскочила первая полицейская машина. Тимоти Берк начал стрелять в семь пятьдесят две, ещё до первого звонка. Так что в тот раз я ничего не мог сделать. Всё произошло так быстро. Позже, однако, я узнал, что лучше ничего не делать.

— Лучше ничего не делать и позволить людям умирать?

— Это неправильное понимание того, как эти ребята работают. Когда они появляются, кто-то умрёт. Каждый из них — капельдинер, и они проведут кого-то в темноту, чтобы занять своё место на большом представлении. Потому что, мистер Дюваль, конечно, я пытался спасать людей. Была Джули Хаммерсмит, в колледже. Я видел, как её капельдинер тащился на пару шагов позади неё. Я не спускал с неё глаз. Тусовался с ней всю ночь — что было довольно легко, мы шли на одну вечеринку, — и когда она пошла в туалет и не вышла, я силой ворвался туда и обнаружил, что у неё судорожный припадок. Капельдинер сидел на краю бачка, наблюдая, как она пускает пену изо рта. Только Джули выжила. Я закричал на помощь, какой-то парень вбежал и сделал ей СЛР, и она сегодня жива. Слышал, что она сейчас гигиенист зубной в Дэнверсе.

— Серьёзно? — спросил Дюваль, думая, что проверит это утром.

Мартин печально кивнул.

— Это же хорошо, разве нет?

— Нет, не хорошо, — сказал Мартин. — Её капельдинер перестал ходить за ней и начал ходить за мной. Он следовал за мной почти всю неделю, бросая на меня злобные взгляды. Потом, однажды, идя домой, он отделился, перешёл улицу и догнал девочку, лет десяти, едущую на велосипеде по тротуару. Он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что я смотрю, а потом начал с ней разговаривать. Я видел, как она наклонила голову, слушая его. Она всё ещё слушала — полностью на нём сосредоточившись, — когда выехала на дорогу прямо перед встречным грузовиком доставки. Он не получил Джули — я не дал ему забрать Джули, — так что он нашёл кого-то другого.

«И вы там были, когда это случилось», подумал Дюваль, кожа на затылке поползла мурашками. Он подумал, были ли ещё какие-то свидетели того случая с ребёнком, сбитым грузовиком. Он подумал, не был ли человек, отвлёкший её прямо перед тем, как её сбило, самим Мартином Лоренсеном.

— А что насчёт Одри и её матери? Капельдинеры найдут кого-то другого взамен?

— Да, найдут двоих, наверное, — мрачно сказал Мартин.

— Капельдинеры здесь, сейчас?

— Я стараюсь не замечать, если они тут. Мне действительно не следовало ничего делать. Люди умирают. Я не хочу быть причиной того, что одни живут, а другие нет. Лучше просто... быть млекопитающим. Есть как можно больше свежих фруктов. Проводить время с деревьями. Обнимать людей, которых любишь. Принять, что смерть так же естественна, как и остальная часть жизни. Собаки это понимают. Кошки это понимают. Только люди с трудом справляются с этим. А когда всё кончается, по крайней мере, кто-то рядом. По крайней мере, ты не один.

Apple Watch Дюваля издали уведомление. Он повернул запястье, чтобы посмотреть на циферблат, увидел пару сообщений от Малии. «Мама тоже понравилось моё эссе», написала она, и «Спасибо, что дал мне прочитать его тебе», и сердечко-эмодзи. Он коснулся циферблата, отправил сердечко в ответ. Когда он поднял взгляд, Мартин смотрел на него, с нежностью, но с оттенком печали. Затем Мартин кивнул в сторону входа.

— Глядите, кто пришёл. Думаю, мистер Оутс явился забрать вас на реюнион-тур, — сказал Мартин.

Дюваль проследил за его взглядом и заметил Джона Оутса, стоящего у двойных дверей, капли дождя блестели на его непромокаемой ветровке. Он выглядел взбешённым, рот сжат в тонкую, бескровную линию под усами, его «эффект Кадавра» (зачёс) превратился в мокрый клубок.

— Дайте я оплачу ваш напиток, Мартин, — сказал Дюваль, чувствуя к парню великодушие, которое не мог бы объяснить даже самому себе.

— Нет, нет, — сказал Мартин. — Не могу вам это позволить. — Затем он показал свою очаровательную улыбку и добавил: — Особенно после того, как я слопал ваш вкусный «Кактусовый цветок».

Дюваль подал знак девушке за стойкой и закрыл счёт. Мартин положил несколько мятых купюр за свой «Blue Moon». Вместе они направились к выходу.

Джон бросил угрюмый взгляд на Мартина. — Удивлён видеть вас на улице, Лоренсен. Думал, вы предпочитаете проводить вечера с той Библией, что держите у кровати.

— Мистер Оутс! У вас голова дымится! Никогда раньше не видел дымящуюся голову.

Это было правдой — белые завитки пара поднимались с его бледно-розовой макушки. Рот Джона работал под усами, пока он искал что-то подходяще резкое сказать. Ничего не придумав, он удовлетворился коротким «Хм!» и отвернулся. Когда он направился к двери, Дюваль зашагал рядом без единого слова. По его позе Дюваль понял, что никакого примирения с подругой в последний момент не предвидится, не говоря уж о финальном нежном обмене добрыми воспоминаниями и тёплыми пожеланиями.

До конца ночи Дювалю предстояло ввести Джона в курс своего незапланированного второго допроса Мартина Лоренсена. Джону это понравится. После той язвительной шуточки про его дымящуюся голову Джон будет рад получить повод обвинить Лоренсена хоть в чём-нибудь — собственно, в чём угодно, доказательства весьма необязательны.

Им нужно было поговорить с девушкой, которая чуть не умерла от передозировки в присутствии Мартина. Как там её звали? Хаммерсмит. Гигиенист-стоматолог, Дэнверс. Дюваль хотел узнать, не Мартин ли продал ей наркотики, которые чуть её не убили. И им предстояло разузнать про маленькую девочку, которую раздавил грузовик прямо у него на глазах. Дюваль не понимал, как Мартин мог быть причастен к крушению «Мохока 118» или к стрельбе Тимоти Берка. Но он был неуравновешенным молодым человеком, охваченным тревожащей религиозной фантазией, которая, возможно, включала яркие, гротескные галлюцинации, и у Дюваля было чуть-чуть горестное чувство, что в следующий раз, когда они будут говорить, ему придётся сначала зачитать Мартину его права.

Самым худшим было то, что он ему нравился. Мартин излучал мальчишеское, ликующее озорство, а под этим Дюваль чувствовал, или хотел чувствовать, основополагающую порядочность, заботу о других. Он не мог соотнести это с другой мыслью: что Мартин Лоренсен — это сильно нездоровый юноша, который, возможно, причастен к ряду смертей.

Когда они вышли через двери, было холодно, дождь лился с карнизов и отскакивал от асфальта. Джон подогнал «Линкольн» прямо к обочине и оставил его работающим — массивная чёрная машина, кричащая о том, что она полицейская. Дюваль заметил, что Мартин вглядывался в темноту, застёгивая джинсовую куртку до самого горла.

— Только не говорите, что вы пешком.

— Тут всего восемьсот метров туда, — сказал Мартин, указывая подбородком.

— Садитесь, — сказал Дюваль. — Мы вас отвезём. Не идите в такую погоду.

Мартин улыбнулся — а затем его взгляд сместился влево, в сторону от Дюваля, и обратно. Улыбка дрогнула. Он посмотрел на Дюваля со смесью доброты и извинения.

— Я не против. Людям время от времени стоит подставлять лицо дождю. Получать хорошую, чистую промывку.

— Быть млекопитающим, — сказал Дюваль, и парень изобразил пальцем пистолет, выстреливающий в его сторону. — Мартин... мне придётся обсудить то, что вы мне рассказали, с мистером Оутсом. Вы это понимаете?

Мартин посмотрел на Оутса и обратно, улыбнулся и сказал: — Делайте, что должны, мистер Дюваль. Всё будет в порядке. — И протянул руку.

Дюваль был удивлён и тронут, несмотря на то что теперь знал про Мартина. Они пожали руки. У парня была крепкая, вежливая рукопожатие, искреннее, как и всё остальное в нём. Мартин развернулся и пожал руку Джону тоже...

— Не парьтесь так, мистер Оутс.

— ...и когда он отпустил руку, Джон стоял на тротуаре, глядя на свою ладонь, как будто не был уверен, что только что произошло. Наконец он снова сказал: — Хм! — и опустил руку.

Дюваль скользнул на пассажирское сиденье, пока его напарник шёл вокруг машины под ливнем. Джон рухнул за руль, глядя сердито на дождь — человек, принимающий погоду на личный счёт. Телефон Джона лежал на центральной консоли между ними, и он засветился сообщением, как раз когда крупный мужчина переключил «Линкольн» в движение.

— Ах, эта чёртова... — пробормотал Джон, хватая телефон, бросив взгляд на сообщение, и швырнул его обратно. — Не гони мне эту хреноту про то, что мы ели остатки еды в нашу годовщину — какая годовщина, сучка, мы даже не женаты...

Он рванул руль, и они сорвались с обочины, шины разбросали брызги. Дюваль бросил один взгляд назад через плечо. Мартин стоял под навесом перед входом в «Texas Roadhouse», воротник джинсовки поднят, большие пальцы в карманах джинсов. Теперь, когда Дюваль уезжал, оставляя его позади, улыбка исчезла, и он выглядел печальным. Дюваль предположил, что у него самого было бы точно такое же выражение лица, если бы ему пришлось идти домой в такую погоду.

Джон ускорился, выезжая со стоянки, проскользив через широкую, глубокую лужу, разбросав веер брызг. Дюваль ухватился за ручку над дверью, но ничего не сказал, зная, в каком настроении Джон.

— У парня нашлось чем поделиться, — сказал Дюваль.

— Этот парень мог бы делиться куда меньшим, и меня это вполне устроило бы. Дерзкая мелкая сволочь.