КАПЕЛЬДИНЕРЫ

Джо Хилл

Joe Hill «Ushers» (2024)

Первый допрос

— Это специальный агент Джон Оутс, — сказал Дюваль парню. — А я специальный агент...

— Дайте угадаю, специальный агент Дэрил Холл, — перебил парень. — Принимаете заказы? У меня всегда была слабость к «You Make My Dreams Come True».

Дюваль покачал головой. — Забавно. Никогда такого раньше не слышал.

— Правда?

— Нет. Это была моя фирменная невозмутимая ирония, — сказал ему Дюваль. — Я специальный агент Энтони Дюваль. Мартин, я...

— Дюваль и Оутс! — воскликнул парень и забарабанил ладонями по краю стола. — Да ладно, это смешно. Так похоже!

— Было смешнее, когда нас впервые свели в пару, — сказал Дюваль.

— Да? И когда это было?

— Примерно тогда, когда вы обнаружили, что мелки на вкус не такие приятные, как на вид. Мартин, я хочу сказать, как мы благодарны, что вы согласились с нами поговорить. Постараемся не отнять у вас много времени. Знаю, у вас обед.

— Да ладно, неважно. Здесь делают вкуснющие маленькие пиццы. Я схвачу одну на выходе.

Они сидели в кафе в углу просторного сетевого книжного магазина. Парень, Мартин Лоренсен, принёс к столу стакан чая с мёдом, лимоном и мятой, как будто собирался позже петь и хотел держать голосовые связки в тепле.

Дюваль и Оутс за эти годы заставили немало людей «запеть» на таких допросах. По опыту Дюваля, когда человек организовал смерть нескольких десятков людей, ему часто хочется рассказать об этом. Некоторые мучились горем и ужасом и нуждались в исповеди — так же, как человеку с расстройством желудка нужно проблеваться. Это был единственный способ изгнать болезнь, скопившуюся внутри. Другие гордились собой. Они хотели похвастаться той умной штукой, которую провернули, чтобы превратить двадцать или тридцать человеческих тел в маленькие чёрные ошмётки.

Он не ожидал, что парень сегодня признается в массовом убийстве — задолго до того, как договориться о встрече с ним, Дюваль почти решил, что Мартин Лоренсен не имеет отношения к крушению поезда «Мохок 118». Но «почти» — это не «полностью», а Дюваля и раньше удавалось удивить. И, в конце концов, был ещё вопрос со школой Кеннеди, шесть лет назад. Мартин Лоренсен был либо чрезвычайно удачливым молодым человеком, либо чрезвычайно неудачливым — это уж как посмотреть. Или — возможно — удача тут вообще была ни при чём.

— Вам нужно зачитать мне что-то юридическое перед тем, как начать запись? — спросил Мартин.

— Я не собирался записывать наш разговор. Мы просто три парня, болтающих о том о сём.

Мартин кивнул. — Просто три парня, болтающих о том о сём. Двое из которых при оружии и с жетонами.

— «При оружии» — это, пожалуй, слишком сильно сказано. Стандартный «Глок».

— Если вы нам поможете, — сказал ему Оутс, — может, он даст вам посмотреть на него после допроса.

— Ух ты! — сказал Мартин. — Вот это было бы круто.

— Вы и впрямь так думаете? — спросил Оутс.

— Нет. Я сам пытался выдать невозмутимую иронию. Как получилось?

— Над невозмутимостью надо поработать, — сказал Дюваль, заправляя влажный галстук обратно в влажный пиджак. Шёл дождь, и на спортивной куртке у него всё ещё блестели капли. Дождь стучал по стеклу снаружи кафе книжного магазина.

У Мартина Лоренсена были короткие, соломенного цвета волосы, приятные черты лица, улучшенные старым и лихим шрамом, прошитым через левую бровь, и уши, торчащие в стороны от головы, придававшие его симпатичной внешности слегка клоунский оттенок. Ему было двадцать три, он не так давно закончил Бостонский колледж и работал воспитателем в закрытом стационарном учреждении для проблемных подростков. Он также был — и это было самое интересное в нём, с точки зрения Энтони Дюваля — не мёртв.

Мартин добрался до книжного раньше них и выбрал несколько книг в мягкой обложке. Дюваль наклонил голову набок, чтобы прочесть корешки.

— «Четыре тысячи недель», Оливер Беркман, — сказал Дюваль. — Что длится четыре тысячи недель?

— Человеческая жизнь, — сказал Мартин. — Если повезёт.

— Куча людей на «Мохоке 118», — сказал Оутс, — не получили своих четырёх тысяч недель.

Тут парень перестал улыбаться. Он торжественно кивнул, сжал руки вместе и стиснул их между коленями. — Да, сэр.

Дюваль пробежал взглядом по остальным заголовкам в стопке Мартина. — «Человек в поисках смысла». Франкл. Я читал эту.

— Что думаете?

— Думаю, иногда, время от времени, близость к смерти приносит человеку новую ясность в жизни, — сказал Дюваль. Он избегал зрительного контакта с Мартином, хотел действовать медленно, держать всё непринуждённо.

— Это довольно тяжёлое чтение, — сказал Оутс. Двадцать лет занимаясь этим, Оутс всё ещё не знал, как держаться непринуждённо. — Видать, вы в задумчивом настроении. После того, что случилось.

Дюваль пропустил это замечание, прочёл последний заголовок под ладонью парня. — «Нигде не спрятаться». Это ещё одна про мимолётность жизни и природу человеческих страданий?

— Эта? — сказал Мартин Лоренсен, и его лукавая ухмылка вернулась. — Эта — роман про Джо Пикетта. Сколько можно читать о том, как жить осмысленной жизнью, прежде чем захочется немного перестрелок.

— Может, он всё же захочет посмотреть на ваш пистолет, когда мы закончим, — сказал Оутс.

— Мы не будем записывать, но мой напарник сделает кое-какие заметки, если вы не против, — сказал Дюваль.

— Понял. Так он у вас типа секретарь, — сказал Мартин, когда Оутс взял ручку.

Оутс снова положил ручку, поднял серые глаза и сказал: — Ни капельки.

— Ладно, — сказал Мартин. — Ни капельки. Моя вина.

Дюваль сказал: — Итак, я хочу начать с пары биографических деталей. Вам двадцать три...

— Ага.

— И вы окончили Бостонский колледж со степенью по когнитивным наукам.

— И со специализацией по Fortnite.

— Ваши мать и отец — Уильям и Ванесса Лоренсен, пятьдесят семь и пятьдесят три года соответственно. Они живут в Брансвике, штат Мэн. У вас есть один брат, старше вас.

— Намного старше, и, честно говоря, отцу должно быть стыдно, что он обрюхатил милую, наивную школьницу, которая ничего не знала о жизни. Но, полагаю, это дело моих мамы и папы.

— Вы с братом близки?

— Эрик — самый классный, самый искренний человек, которого я знаю.

— Насколько старше? — спросил Дюваль. Он уже знал ответ. Он ещё не задал ни одного вопроса, ответ на который не знал бы.

— Ему тридцать три.

— И он живёт в Олбани, штат Нью-Йорк.

— М-м-м, — сказал Мартин, что, по мнению Дюваля, было не таким уж и ответом. Они подходили к этому, и парень это знал.

— У вас был билет, чтобы поехать к брату в Олбани одиннадцатого марта, на «Мохоке 118», пассажирском поезде, отправляющемся с Южного вокзала в Бостоне, верно?

— Да.

— Почему вы собирались навестить Эрика?

— На его мальчишник, — сказал Мартин.

— Что он запланировал?

— Мы собирались сходить на бои в клетке. Я никогда не был на ММА-боях. На стрип-клубе тоже никогда не был, и лично я предпочёл бы это, но мой брат против них по этическим соображениям. Я сказал, что он самый искренний человек, которого я знаю, я не говорил, что самый крутой. Это парень, который без всякой иронии купил билеты на концерт Эда Ширана.

— Но вы не были в поезде, — сказал Дюваль.

Мартин стал серьёзным. — Нет, сэр. Не был.

— У вас был забронированный билет первого класса. Брат его оплатил?

Мартин кивнул.

— Вы пришли на вокзал? — спросил Дюваль. Он знал, что Мартин приходил.

— Да.

— Когда вы туда приехали?

— Около семи утра?

— Вы приехали рано.

Голова Мартина закачалась вверх-вниз.

— Вы сели в поезд?

— Нет, сэр, — сказал Мартин.

— Почему нет?

— У меня случилась паническая атака.

— Что вы имеете в виду?

— У меня сжалась грудь, как будто стало трудно дышать, и внутри всё скрутило узлом. Я сел на скамейку и ждал, пока отдышусь. У меня уже какое-то время тревожность, я принимаю лекарства. Я внезапно почувствовал, что не смогу оказаться запертым в маленьком купе поезда на восемь часов. Серьёзно, мистер Дюваль, видели бы вы меня. Я был покрыт потом холоднее того дождя за окном. Утром я съел пару рулетиков «Wake-Up Wrap» в «Dunkin'». Думал, что выблюю их в первую же мусорку. Я всё ещё сидел там, когда поезд тронулся.

— Какие лекарства вы принимаете? — спросил Оутс. Он не поднимал глаз от блокнота.

— Лексапро, двадцать миллиграммов.

Дюваль обдумал, не пора ли бить прямо в цель, и решил против этого. Он сказал: — Тяжело. У моей дочери тоже проблемы с тревожностью. Она ходит к специалисту раз в неделю, он сильно помог с её страхами в социальных ситуациях. Вы пробовали такое? Психотерапевта?

— Я сам психотерапевт, — сказал парень и ухмыльнулся. — Ну, надеюсь стать им. Пока просто воспитатель.

— Сколько вы боретесь с тревожностью? — спросил его Дюваль.

— Э-э, с... со старшей школы, — сказал Мартин Лоренсен, и впервые он выглядел неуверенным в себе.

Дюваль почти спросил: «С тех пор как вы были выпускником школы Кеннеди? Хотите поговорить про школу Кеннеди, Мартин?» Но было ещё слишком рано.

— Ваши родители держат хоспис, — сказал Дюваль вместо этого. — И вы там жили?

— Ну, не в самом хосписе, — сказал Мартин. — На территории усадьбы. Почему вы спрашиваете?

— Полагаю, я думал, не уходит ли ваша тревожность ещё дальше в прошлое. Должно быть, для маленького мальчика было немало — видеть, как люди постоянно умирают. К этому никогда не привыкаешь, — сказал Дюваль, а подумал: «Нет, но иногда у людей появляется к этому вкус. У тебя появился к этому вкус, Мартин?»

Парень просветлел и подался вперёд, как если бы Дюваль завёл его любимую тему: перспективы «Селтикс» в плейофф или вестерны про Джо Пикетта. — О нет, меня это вообще не пугало. Я любил старичков. Я провёл половину детства, играя под ногами, мешаясь под их инвалидными креслами. Смотрел телевизор с людьми, которым было по тысяче лет. Помню, как смотрел много Энди Гриффита, который, наверное, до сих пор для меня вроде образца для подражания. Иногда читал старичкам вслух. Никогда не казалось, что умирать — это что-то такое уж страшное. Большинство из них просто как-то тихо... уходили. Как если кто-то дунул на пух одуванчика, вот так же нежно. К этому привыкаешь. Узнаёшь, что это самая обычная вещь в мире, как секс, или рождение ребёнка, или кормление грудью. Одна из этих фундаментальных человеческих вещей, она напоминает тебе, что ты часть природы. Мы об этом забываем, знаете. Или стараемся не думать об этом. Что глупо. Лучше просто быть млекопитающим. Знаете, подолгу дремать голышом на солнце. Никогда не упускать случая поплескаться в прибое.

— Вам надо было пойти в философию, — сказал Оутс. — «Быть млекопитающим». Я это запомню.

Дюваль сплёл пальцы перед собой. Он предположил, что допрос когда-нибудь придётся начать по-настоящему — так почему не сейчас. — Мартин, вы с кем-нибудь говорили перед тем, как сесть в поезд?

— Вы про миссис Джованни. Послушайте, я знаю, что она написала в Инстаграме, но это неправда.

— Вы не предупреждали её и её дочь не садиться в поезд?

— Нет.

— Почему же она рассказала об этом телекомпании NBC?

— Я ничего не говорил миссис Джованни, — сказал Мартин. — Ни единого слова! У меня был короткий разговор с её дочерью. Секунд тридцать. Она спросила, всё ли со мной в порядке, и я сказал: «Я не могу сесть в поезд».

— Миссис Джованни говорит, что вы сказали ей и её дочери не садиться в поезд. Она сказала, цитирую: — Дюваль поднял лист бумаги рядом с блокнотом Оутса, — «Парень сказал, пожалуйста, не садитесь в поезд. Если вы сядете на этот поезд, вы и ваша дочь умрёте».

— Нет. Не-а. Она это выдумала, — сказал Мартин. — Я сказал её дочери, я сказал: «Я не могу сесть в поезд. У меня чувство, что если я сяду на этот поезд, случится что-то плохое». Миссис Джованни даже не стояла с нами. Она стояла в очереди за бейглами, в трёх метрах от нас. Как она могла кому-то в точности передать, что я сказал?

— Странно лгать про такое.

— А разве? Отличная история для Инстаграма, не находите? Жуткая случайная встреча и едва не настигшая смерть? Такая хорошая история, что её показали по телевизору, как вы сказали. Соцсети раскрывают в людях худшее. Они скажут что угодно ради лайков.

— Кстати о лайках. Вам нравилась её дочь? — Одри Джованни было семнадцать, слишком юный возраст для двадцатитрёхлетнего работающего мужчины, но не настолько юный, чтобы он не мог её заметить.

— Она была по-настоящему милой девчонкой. И, кстати, хочу отметить — Одри ничего не комментировала во всём этом. Её мама всё рассказывает эту историю про меня, но дочь не выходила ни на телевидение, ни в Facebook, ни в Инстаграм, ничего, чтобы её подтвердить. Она знает, что я сказал. Вы спросили её, что я сказал?

— Она несовершеннолетняя, и её мать не предоставила её для интервью. Дело в том, что они сели в поезд после разговора с вами, но Одри была так встревожена, что заставила мать выйти на следующей остановке. Что и было единственной причиной, по которой они, как и вы, выжили в крушении.

Мартин поднял одну руку, ладонью наружу: «Стоп прямо тут». — О, эй, подождите. Вы не можете говорить, что я выжил в крушении поезда, если я даже не был в поезде. С таким же успехом можно сказать, что вы выжили в крушении поезда.