Глава 6. Ахейя

Коридор, по которому вел ее Люк, заканчивался тупиком; в сплошной каменной стене виднелась единственная дверь, покрытая облупившейся краской. Оборотень подвел Ахейю к двери, молча развернулся и ушел, продолжая на ходу колоть себе палец кинжалом.

Ахейя вошла в комнату, закрылась изнутри и привалилась спиной к двери, потом испустила долгий вздох. Впервые с момента пробуждения в Алхире она сумела немного расслабиться.

Боги, она до сих пор не могла в это поверить. У нее получилось. Чувствуя тупую боль в груди, Ахейя сползла на пол. Тьма, притаившаяся у нее внутри, проснулась, запульсировала в ее жилах. Ахейя давно привыкла к ее присутствию, и не эта тьма, и даже не то, как часто ее ломали, пробуждало в ней страх. Пугал ледяной холод, который никогда не покидал ее, который часто пробирал ее до костей; этот холод лишь усиливался с каждым днем, он обжигал ее, сковывал, и ей казалось, что скоро она превратится в кусок льда. Ахейя испытывала непереносимый ужас, чувствуя, как сердце каменеет после каждого удара, каждого синяка, каждого жестокого приказа. Она пыталась согреться, пыталась растопить лед. В поисках тепла совершала опасные, рискованные поступки, ныряла в темные переулки с незнакомыми мужчинами, держала руки над огнем – на долю секунды дольше, чем нужно. Но ничто не помогало, и после очередной любовной неудачи, после очередного ожога ей снова было холодно, ей становилось хуже, чем прежде.

Холод находил Ахейю всегда и везде. Он нашел ее, когда она поскользнулась на полу, залитом кровью матери, когда лежала, оцепенев, и ей казалось, что тело рассыплется на куски, если она осмелится пошевелиться. Он нашел ее, когда она билась о стенку стеклянной клетки, в которую Офион посадил ее в качестве наказания, когда руки были покрыты синяками после бесполезной борьбы. Он нашел ее, когда она заколола Яонниса.

Мысли о том дне были хуже всего, они преследовали Ахейю постоянно. Именно в тот день холод окутал ее, словно плащ, и стиснул ее тело в своих безжалостных объятиях; когда она пыталась вспомнить, что произошло, у нее не получалось. Ахейя ничего не помнила после церемонии в комнатах Офиона. Дальше был какой-то туман. Она не знала, откуда в руке взялся нож, как ей удалось справиться с мускулистым, сильным мужчиной, не помнила, как вонзила нож ему в грудь.

Когда Ахейя подумала об убийстве, у нее задрожали руки, но она попыталась успокоиться, черпая утешение в тишине. Впервые за долгое время не нужно было бежать, прислушиваться к шагам преследователей, озираться, и непривычная тишина давила на нее. Напряжение спало, и Ахейя ощутила неимоверную усталость; казалось, тело превратилось в желе, и она откинула голову назад, коснулась затылком двери. Она всегда была настороже, никогда не расслаблялась полностью; жизнь в Келосеросе хорошо подготовила ее к бегству через Лирию. Раньше Ахейя напрягала слух, чтобы заранее услышать шаги Офиона в коридоре, а в диких землях ежеминутно ожидала услышать шаги охотников, стук копыт, лай собак. Она старалась избегать ликанов, волков, которые носили личину смертных существ, и хелренов, которые питались кровью. Обходила стороной существ, которые жили в темной чаще; ей множество раз удалось спастись от верной смерти – только для того, чтобы в конце пути бежать навстречу гибели.

Ахейя снова вздохнула, уставившись в потолок, отделанный грубым камнем, потом ее взгляд наткнулся на огромную кровать, стоявшую в центре комнаты, – простой матрас на черной деревянной раме. Здесь не было разноцветных звездочек, в высокие окна комнаты проникал только слабый свет городских огней. Кроме кровати здесь был небольшой письменный стол, задвинутый в угол, и старый платяной шкаф; стены были такими же, как и во всем крыле, – бежевыми, шероховатыми. В окнах виднелось темно-синее небо, и Ахейя некоторое время наблюдала за галактиками, вращавшимися среди звезд. Это зрелище завораживало.

Она ожидала увидеть совсем другое. То же самое относилось к обитателям Алхиры. Нефилимы оказались почти цивилизованными, хотя ей внушали обратное.

Ахейя подумала, что Ариок тоже не такой, каким она его себе представляла. Говорили, что он хладнокровно убил родного отца, чтобы занять его место. Ариок доставлял Офиону немало проблем с тех пор, как пришел к власти; Ахейя уловила это из разговоров, подслушанных под дверями во время ночных совещаний, но больше она практически ничего не знала об альшайтане. Не знала ничего о его семье, о его намерениях, знала только то, что отдала ему душу в обмен на… слишком короткое время в безопасности. Ахейя понимала, что должна была назвать свои условия до того, как он забрал ее душу, но она так устала, была так напугана, почти сдалась… Она не могла ясно мыслить, и что-то заставляло ее умолять об убежище, о любом убежище.

Семь дней – это было ничто. Ничто. И внутренний голос не преминул напомнить о том, что она поступила очень глупо и проявила непростительную слабость и недальновидность.

Ахейя поднялась с пола; пошатываясь, приблизилась к окну и устроилась на одной из подушек, которые были разбросаны рядом. Пока она пыталась отдышаться, взгляд скользил по пейзажу. Радужная река, которую она видела из окна коридора, заканчивалась – точнее, обрушивалась вниз с высокого уступа куда-то во мрак; над водопадом висело облако мелких брызг, которые мешали рассмотреть то, что находилось внизу.

Водопад напомнил ей об одном красивом месте в Келосеросе, воспоминания о котором Офион не успел отравить: об озерах, прятавшихся среди белых деревьев леса Каллэй.

Говорили, что эти озера с белой водой, в которой отражались деревья и небо, создала сама Тейя. Вода вспыхивала, если солнечные лучи падали на нее под определенным углом. Местность вокруг безмятежных водоемов была насыщена энергией, о чем знали очень немногие; эта божественная энергия могла избавить от тревоги, замедлить сердцебиение, восстановить дыхание. Андромеда много раз приводила туда свою дочь, еще с тех пор, когда Ахейя была маленькой девочкой, советовала ей прикоснуться к воде, если было холодно или грустно, говорила, что это место всегда будет их тайным убежищем, что бы ни происходило вокруг них.

Ахейя приходила к озеру даже после смерти матери, много часов проводила сидя на земле, привалившись спиной к стволу дерева, болтая ногами в прохладной воде и читая книги. Она предпочитала находиться здесь в одиночестве, но иногда брала с собой Кэла. Он поддерживал ее, если она нарушала правила Офиона и осмеливалась ослушаться его приказов, уверял ее в том, что она сильная и сможет выдержать гнев отчима, когда вернется домой.

Приятные воспоминания об озере уступили место мрачным. Ахейя снова очутилась в своей спальне: Кэл пытается оторвать ее от тела Яонниса, в руке у нее зажат окровавленный нож, она слышит собственный безумный хохот. Если бы не Кэл, она, наверное, никогда не покинула бы Келосерос.

Вернувшись в реальность и размышляя о своем положении, Ахейя обхватила руками колени и позволила себе поддаться отчаянию на минуту – всего на минуту. Она знала, рано или поздно придется собраться с силами и смело встретить то, что ждет за пределами этой комнаты, но тьма, которая была ее частью, подавляла, угнетала, нашептывала ей в ухо зловещие слова, говорила, что своим побегом она подписала Кэлу смертный приговор.

Слезы падали на руки, сердце болезненно сжималось в груди. Она подумала об Ариоке, о символе ее души у него на предплечье. Ей стало нехорошо, по телу побежали мурашки, когда она вспомнила прикосновение его рук, вспомнила, как он пробовал на вкус ее язык, ее губы, как он ухмылялся, глядя на ее страдания. Ахейя повторяла себе, что он мерзкий, отвратительный садист, пыталась цепляться за гнев, но ничто не помогало: стало жарко, голова закружилась. Она тряхнула головой, как будто это могло избавить от тупой боли, возникшей между ног; эта предательская боль, этот жар были доказательством того, что тело жаждало его прикосновения, хотело, чтобы он был рядом. Она сама, ее сознание тоже желали его близости – но не для того чтобы заниматься с ним сексом, а для того чтобы перерезать ему глотку. Потому что Ахейя была в его власти, он мог заставить ее потерять контроль над собой, лишь проведя пальцами по белому «отпечатку» ее души, и это приводило в ярость.

Неужели отныне так будет всегда? Неужели она всегда будет испытывать это влечение к нему даже после того, как покинет его владения?

«Возьми себя в руки. Ты не хочешь его», – повторяла она, как мантру. Ахейя поднялась с пола, пересекла комнату, открыла платяной шкаф и принялась перебирать одежду. Все было слишком велико для нее; в шкафу висели черные рубашки вроде тех, которые носили Ариок, Люк и Шайрон, и Ахейя задумалась о том, кому могла принадлежать эта комната. Она выбрала наугад какую-то рубаху, которая показалась ей достаточно удобной, и направилась к боковой двери, расположенной справа от шкафа.

Войдя в просторную полутемную ванную комнату, она нащупала слева туалетный столик из шероховатого камня, оперлась на него обеими руками, сделала глубокий вдох и подняла глаза на свое отражение. В полумраке Ахейя выглядела изможденной, обессиленной, словно стояла на пороге смерти; лицо было перепачкано красным песком, волосы безнадежно спутались, на белой коже предплечий и кистей выделялись бледно-розовые шрамы.

Они исцелили ее.

«Зачем исцелять, если раны были нанесены намеренно?»

Ахейя покачала головой, чувствуя фантомную боль в ногах, и сняла платье. Она не хотела его больше видеть. Это было одно из ее любимых платьев, одно из самых удобных, какие у нее имелись, но с ним оказалось связано слишком много плохих воспоминаний. Она содрогнулась, увидев себя в зеркале – совершенно нагую, если не считать маленьких ножен, укрепленных на бедре.

Пустых ножен.

Кинжал с белой рукоятью – твою мать, он был такой красивый – Ахейя выронила два дня назад. Она точно помнила, в какой момент это произошло; она как раз дралась с одним из волков, населявших Черный лес. Ахейя оставила ножны на память – по крайней мере, так она собиралась отвечать тем, кто спросит об этом. Но на самом деле ей нравилась резкая боль, которую она испытывала, затягивая ремень до предела. Боль вносила ясность в мысли.

Ахейя расстегнула ремень, зашипела, снимая ножны; на коже остался ярко-красный отпечаток. Жжение и боль – это было хорошо. Боль была реальной. Она позволяла Ахейе на несколько минут отвлечься от жизни, от проблем. Все становилось проще.

Она сглотнула ком в горле, сделала глубокий вдох, но воздух по-прежнему был тяжелый и горячий, он словно сопротивлялся, не желал поступать в легкие.

– Я не знаю, что мне делать, – прошептала Ахейя, ни к кому не обращаясь, глядя на ремень, который держала в руках. Она не хотела произносить это вслух, но сердце тоскливо сжалось, и слова просто вырвались: – Боги, как мне хотелось бы, чтобы ты сейчас была здесь. – Она снова взглянула на свое отражение, на миг представила, что голубые глаза, которые смотрели на нее из зеркала, принадлежат матери. – Я не знаю, как с этим справиться.

Она чувствовала себя такой одинокой, такой беспомощной. Алхира была ее целью уже давно, и Ахейя настолько сосредоточилась на этой цели, на конце пути, что не позволяла себе задумываться о том, что будет дальше. И вот теперь она оказалась здесь, она добилась того, к чему стремилась, но не испытывала ни радости, ни облегчения, на которые надеялась.

«Семь дней, а потом что, Ахейя?»

Она уронила кожаный ремень на пол, принялась тереть глаза и терла до тех пор, пока в темноте не вспыхнули разноцветные пятна.

В мыслях царила неразбериха, Ахейя не могла ни на чем сосредоточиться. А может быть, она не позволяла себе задумываться о дальнейших действиях? Ей показалось, что мозг сопротивляется попыткам осмыслить ситуацию.

«Почему ты не позволяешь мне думать?»

«Сосредоточься. Сосредоточься. Сосредоточься».

Ахейя убрала руки от лица и поморгала, пытаясь разобраться в хоре голосов, которые звучали в голове.

«Я хочу есть».

«Почему у меня совсем нет сил?»

«Почему здесь так темно?»

«Я очень, очень голодна».

Ахейя заскрежетала зубами и разрешила себе бросить последний взгляд в зеркало.

– Завтра. Я подумаю обо всем этом завтра.

Девушка в зеркале смотрела на Ахейю с сомнением. Но ее это не удивило: ее всегда одолевали сомнения, всегда терзала неуверенность в себе, надоедливый голосок вечно оспаривал каждое ее решение.

Это так утомляло.

Она решила поразмыслить о своих возможностях и дальнейших действиях завтра, а сейчас постараться отключиться от всего и дать мозгу отдохнуть. Ахейя шагнула в довольно большую нишу, находившуюся между ванной и раковиной, которая выглядела как устаревшая версия душа в ее ванной комнате в Келосеросе. Если это действительно душ, подумала она, здесь должна быть какая-то ручка или рычаг, чтобы включить воду.

Ахейя топталась в углу, ощупывая грубые каменные стены, и размышляла о том, насколько проще все было бы, если бы она смогла включить свет. Хотя нет, сейчас она не хотела ничего видеть. События последних нескольких дней слишком сильно потрясли ее; необходимо было спрятаться в темноте, укрыться ею, словно одеялом. Ей казалось, тогда она сумеет убедить себя в том, что это все лишь дурной сон.

Наконец она нашарила какой-то полированный металлический рычаг, попробовала повернуть, потянуть его и вскоре сумела включить душ. Откуда-то сверху закапала холодная вода. Постояв немного под струйкой, Ахейя отошла и выставила сложенные руки. Струйка была очень слабой; через несколько секунд она смогла набрать немного воды в пригоршню, но этого было недостаточно, чтобы смыть грязь с тела. Она протянула руку к стене и повернула рычаг. Плеск воды, падающей на каменный пол, стал громче, и теперь брызги, попадавшие на ноги, были теплыми. Ахейя подождала немного, попробовала воду и, когда душ стал достаточно горячим, сделала шаг вперед. Очутившись под душем, она чуть не вскрикнула, но сцепила зубы и заставила себя стоять неподвижно.

Вода жгла тело.

Прошло много дней с тех пор, как она в последний раз по-настоящему мылась, и грязь настолько сильно въелась в кожу, что не отмывалась даже горячей водой. Пришлось скрести себя ногтями. Ахейя вытянула руку, надеясь на ощупь найти мочалку или мыло. В ванной комнате было почти темно, только свет звезд проникал в приоткрытую дверь. Она обнаружила в стене какую-то нишу, заставленную стеклянными бутылочками и банками, и опрокинула несколько флаконов, неловко шаря внутри. Ахейя поймала один контейнер, прежде чем тот успел скатиться с полки, сняла крышку, понюхала. Из баночки доносился сильный приятный аромат. Она нечаянно наклонилась слишком близко, и кончик носа коснулся холодной гелеобразной субстанции. Пахло пряностями: гвоздикой и корицей.

Ахейя не была уверена в том, что это мыло, но решила, что неизвестный гель все же лучше, чем ничего, и набрала немного на руку. Он был холодным, скользким, но начал пениться, когда она растерла его в ладонях и нанесла на тело. Аромат остался на коже даже после того, как она смыла пену водой. Справиться с волосами было труднее; Ахейя довольно много времени потратила на то, чтобы распутать «гнездо» на голове, и осторожно расправляла длинные белые локоны, морщась от боли при каждом движении. Когда показалось, что волосы более или менее в порядке, она выключила воду и вышла из душа, дрожа от холода. Мокрая кожа покрылась мурашками. Напрягая зрение, Ахейя поискала полотенце, но ничего не нашла и не особенно расстроилась.

«Неважно, сухой ты или мокрый, если тебе холодно», – подумала она, взяла рубаху, найденную в шкафу, и натянула ее через голову. Потом вышла из ванной и бросилась на постель, наслаждаясь прикосновением атласных простыней к коже. С волос на подушку натекла целая лужа воды, но ей было все равно. Ахейя так сильно устала – совсем недавно она просто валилась с ног от усталости. Однако сейчас, лежа в этой кровати, слишком просторной для одного, в полной тишине, не могла уснуть. Она подтащила к себе несколько подушек, обняла одну, чтобы было уютнее, и взгляд случайно упал на туалетный столик.

«Шкота».

Там лежал кошелек, который она обронила на границе. Ариок вернул его – это была издевка, замаскированная под любезный жест. Ахейя отбросила подушки, приподнялась, схватила кошелек и торопливо развязала шнурки.

Когда она увидела драгоценные камни и золотые монеты, стало еще хуже. Ахейя рассчитывала на то, что ценности помогут ей купить немного времени, но они оказались бесполезными. Она вытащила из кошелька синий камень, и тут же заболело сердце. Это был один из камней Андромеды, единственная вещь, которая осталась у нее на память о матери.

Бесполезный.

По щеке покатилась слеза, но вслед за печалью пришли раздражение и злоба; Ахейя позволила себе на мгновение поддаться эмоциям и швырнула кожаный мешочек на пол. Монеты покатились по выщербленным каменным плитам, и пальцы, сжимавшие синий кристалл, задрожали.

Когда гнев остыл, осталась лишь пустота и боль в груди – холодная безжалостная боль, которая опрокинула ее и прижала к постели своими железными когтями.