Глава 10. Ахейя

Пока Люк вел ее между столами, разговоры в зале постепенно стихали. Мрамор под босыми ногами ощущался ледяным, но воздух в помещении был, напротив, горячим, и это создавало странный, необычный контраст. Ахейя заметила, что при виде Люка некоторые нефилимы недовольно морщились, другие почему-то ухмылялись или перешептывались. Это заставило ее задуматься о том, какое место оборотень занимает при дворе альшайтана.

Благодаря магической связи между ней и Ариоком Ахейя ощутила его присутствие задолго до того, как заметила у противоположной стены атриума. При виде черноволосого демона она едва не споткнулась и замерла как вкопанная. Рядом с ним сидел Шайрон и какая-то загорелая женщина-серафим; ее длинные крылья были плотно сложены за спиной.

Стол, за которым расположился правитель Алхиры, ничем не отличался от остальных; он не стоял на возвышении, не был больше или роскошнее других. Ахейя не выбрала бы его среди множества других столов, не обратила бы на него внимания, если бы не Ариок. И почему-то именно эта деталь удивила сильнее всего.

В Келосеросе придворные и гости размещались в столовой согласно древним традициям и своему положению в обществе. Митры сидели за длинными, прямыми столами, у каждого было раз и навсегда отведенное ему место, все было четко организовано; хозяин дома восседал во главе стола. По этикету наиболее важные и высокопоставленные лица сидели рядом с хозяином, а незначительные гости – в конце стола. Это правило соблюдалось во время всех собраний и мероприятий. Но здесь… здесь, казалось, не существовало никакого порядка, никакой логики.

Ариок сидел напротив Шайрона, тот рассказывал что-то, сопровождая слова жестами, а альшайтан слушал и улыбался. Ахейе даже показалось, что он улыбается искренне; по крайней мере, в его взгляде не было обычного недовольства. Он сидел, скрестив ноги, на темной подушке и одет был в свободную черную рубаху с закатанными выше локтей рукавами.

Ахейе стало жарко, и она взмолилась Богам – или тем, кто мог ее сейчас слышать в этом темном царстве, – о том, чтобы красные пятна на груди и шее были не очень заметны. Она невольно подумала о произошедшем между ними прошлой ночью. Вспомнила его лицо; вспомнила, как он наслаждался этой извращенной, жестокой сценой; его грубую хватку, его пальцы у себя на горле; слова, которые он произнес, прежде чем надавить с такой силой, что у нее закружилась голова. Это было больно и оскорбительно… И она знала, что это всегда будет больно. Ахейю оскорблял тот факт, что она не в состоянии была контролировать себя в его присутствии, что ее эмоциями и физическими реакциями управлял этот маленький светящийся символ у него на руке.

Должно быть, Ариок тоже ощутил ее близость, потому что взгляд этих безмятежных глаз устремился к ней; и когда он посмотрел ей прямо в лицо, ее снова опалило огнем. Но Ахейя стиснула зубы, расправила плечи и спрятала свои чувства за маской, которую привыкла носить за долгие годы, прожитые в Келосеросе. Эту маску она надевала во время обязательных мероприятий и тоскливых официальных обедов. Хотелось бежать из зала, немедленно, прямо сейчас, но на ее лице застыло снисходительное, скучающее выражение, губы слегка изогнулись в усмешке.

Люк вышел вперед, схватил с соседнего стола какой-то фрукт и едва увернулся от нефилима, который хотел дать ему по рукам. Головы поворачивались им вслед, Ахейя волновалась все сильнее, сердцебиение участилось. Ей пришлось сделать над собой усилие для того, чтобы не комкать в руках юбку, – это была нервная привычка, оставшаяся с детства, от которой она не сумела до конца избавиться. Но так трудно было держаться спокойно, когда она была самым светлым пятном в зале, кляксой белой краски, попавшей на картину в багровых тонах.

До стола Ариока осталось несколько шагов. Люк отошел и уселся рядом с Шайроном и женщиной-серафимом, а Ахейя осталась на месте. Тоскливое ощущение в груди побуждало ее приблизиться, и она проклинала себя за это.

– Сядь, – наконец произнес Ариок, кивая на подушку рядом с собой.

Он говорил отрывисто, повелительным тоном; Ахейя не желала признаваться себе в постыдной слабости, но ей трудно было сопротивляться этому голосу.

Прошла секунда, другая, третья… Ариок, не отрывая взгляда от лица Ахейи, взял со своей тарелки красную ягоду. Когда затянувшееся молчание стало неловким, он провел кончиком языка по нижним зубам и раздраженно скривился.

– Или ты сядешь, или будешь стоять на коленях. – Он произнес это равнодушно, но Ахейя уловила в его темно-серых глазах опасный блеск.

– Выбор невелик, верно? – бросила она ледяным тоном.

– Выбор? Не употребляй слова, значения которых ты не понимаешь, – лениво ответил он. – Все, что ты здесь делаешь, все, что ты – вы уже совершили, ваша светлость, было сделано совершенно добровольно.

В этих издевательских словах содержался намек, который Ахейя прекрасно поняла, намек на вещи, которые ей отчаянно хотелось забыть.

– Насчет титула, – произнесла она и заметила, что голос дрожит, – я бы предпочла, чтобы ко мне обращались по имени.

Ахейя ненавидела этот титул. Он напоминал о семье, членом которой она вынуждена была стать против воли, о фальшивых улыбках, о крови, капающей на белый мраморный пол.

Альшайтан коротко кивнул, протянул руку к блюду с горой экзотических фруктов и взял апельсин. Словно Ахейя внезапно перестала его интересовать. Словно ему было теперь все равно, сидит она или стоит. И та нелепая нужда в одобрении, которую она так и не смогла до конца подавить и изгнать из своей искалеченной, сломленной души, заставила ее присесть на подушку у стола. Ахейя машинально сложила руки перед собой и заговорила, не успев обдумать свои слова:

– Вы не произносите молитву перед едой?

В Келосеросе никто не прикасался к пище, не поблагодарив предварительно Эйфера за его дары.

Люк фыркнул и продолжал нагружать тарелку мясом.

– А почему ты решила, что мы не помолились? – Ариок вытащил кинжал из ножен и воткнул кончик черного клинка в столешницу рядом с Ахейей.

Она многозначительно покосилась на Люка, который уже жевал фаршированное яйцо и одновременно наполнял свой кубок каким-то оранжевым напитком. Потом сделала себе очередную мысленную заметку.

«Они не молятся перед едой».

– Ты не можешь вот так просто взять и вытащить меня из постели, – сказала Ахейя, решив сменить тему, но почувствовала, что раздражение усиливается и контроль над ситуацией и собственными словами ускользает от нее.

– Ты так считаешь, Рухи? – Уголок его рта дрогнул, как будто он хотел улыбнуться, но передумал. – Я вытащил ее из постели? – спросил Ариок, обращаясь к своему подручному, но при этом глядя Ахейе прямо в глаза.

– Никто никого ниоткуда не вытаскивал, – пробубнил Люк и откусил кусок какого-то темного, почти обугленного жареного мяса.

– Конечно нет, ты просто пробрался ко мне в комнату, пока я спала, стоял и пялился, – отрезала Ахейя, решив немного преувеличить. Она чувствовала необходимость защищаться.

Ариок на долю секунды прищурился и бросил на Люка испепеляющий взгляд. Оборотень пожал плечами, хотя Ахейе показалось, что его уверенность в себе была несколько поколеблена.

– Гаашан, – бросила женщина-серафим, в досаде закатив глаза, потом окинула Ахейю оценивающим взглядом и вернулась к своей тарелке.

– Пошла ты знаешь куда, Эмрин, – огрызнулся Люк, прикусил свое колечко в губе, взял чашу и сделал большой глоток.

Прошла долгая минута, и когда Ариок снова обернулся к Ахейе, его лицо выражало прежнюю скуку и высокомерие.

Он начал срезать кожуру с апельсина.

– Ну, тогда давай, произноси свои молитвы, – хрипло произнес он. – Если это тебе так нужно.

Ахейя бросила на него пренебрежительный взгляд, потом оглядела блюда, в изобилии расставленные на столе. В последний раз она ела настоящую еду, наверное… нет, она уже не помнила, когда это было. И все здесь пахло так аппетитно, что рот наполнился слюной и заурчало в животе. Возможно, в другой ситуации Ахейя не стала бы молиться, но сейчас ей показалось, что ей бросили вызов, и поэтому она склонила голову и вполголоса пробормотала несколько фраз, которым ее учили в детстве. Но Ахейя молилась неискренне, слова не шли с языка. Слова были пустыми, как та дыра у нее в груди; механически произнося молитву, она думала о том, как трудно сохранить веру после стольких испытаний.

«Они ведь никогда не помогали тебе, Ахейя… и ты сама никогда не верила в эти заученные слова», – укоризненно произнес голосок в голове. Он снова проснулся, снова издевался над ней.

Ахейя много размышляла о религии. После смерти матери она утратила веру и теперь толком не знала, как относиться к Древним Богам и связанным с ними преданиям; но все же она цеплялась за мысль о существовании высшей силы, провидения. Это приносило некоторое утешение. Она уже не верила в то, что молитвы слушает некое всемогущее существо, обитающее на небесах, однако оставалась крошечная надежда на то, что сама вселенная услышит ее. И поэтому ее молитвы были обращены не к Богам, а к вселенной; ведь Ахейя была уверена в ее существовании – в отличие от существования Богов.

Когда она закончила молитву и подняла голову, оказалось, что все сидящие за столом смотрят на нее – озадаченно, удивленно, с недоумением. Ахейя едва не улыбнулась. Ей никогда не приходило в голову, что нефилимы могут быть такими… обычными.

– Довольно, – раздраженно произнес Ариок, и гости пришли в себя.

Ахейя бросила на него почти благодарный взгляд, но чувство благодарности испарилось, когда он продолжил:

– У нас имеются собственные традиции. Выражение благодарности Богам за пищу, которую наш народ добыл тяжким трудом, не входит в их число.

Ахейя удивилась. Пожалуй, она в чем-то была с ним согласна.

Она оглядела других нефилимов, занятых едой, и подумала: интересно, что думают о ней остальные?

– Что, я задела больное место? – Она посмотрела прямо в глаза Ариоку, наклонив голову набок, потом взяла с блюда ярко-красное яблоко с блестящей кожурой, откусила большой кусок и положила плод на свою тарелку.

– А ты дерзкая девица (U tebya umy roht), – проворчал Ариок на одном из языков смертных. Но Ахейя без труда поняла, что он имел в виду. – Этого у тебя не отнимешь.

Он провел языком по черному клинку, которым только что чистил апельсин, и положил нож на тарелку рядом с рукой Ахейи.

– Поскольку ты, видимо, решила, будто можешь говорить и делать здесь все, что тебе вздумается, позволь мне перечислить четкие правила, которые ты будешь соблюдать, нравится это тебе или нет. Ты свободна изучать этот город. – Ариок пододвинул к своей тарелке сосуд с медом и принялся пристально разглядывать золотистую жидкость. – Естественно, только в сопровождении одного из моих стражников. Женщины, если тебя это больше устраивает. – Он снял крышку со стеклянной баночки и снова уставился на Ахейю. – Постарайся не появляться, когда мы обсуждаем дела, потому что большинство нефилимов не одобряют присутствия митры в этом мире, тем более в моем дворце. И наконец… – Он медленно облизал губы. – Твои пальчики недавно сновали там, где не следует… больше это не повторится.

Она даже приоткрыла рот от изумления. «Он что, действительно…»

– Не повторится без моего разрешения, Рухи.

Ахейя сжала губы, подавила негодующий возглас, готовый сорваться с языка, и почувствовала, что взгляды окружающих снова устремлены на нее. Она наклонилась вперед, как будто это имело какое-то значение, как будто никто не мог услышать ее шепот, и понизила голос:

– Ты просто псих.

Он одобрительно прогудел что-то, потом разделил пополам очищенный красный апельсин, и багровый сок потек по его руке.

– Ты сейчас не в том положении, чтобы оспаривать мои приказы. – Ариок слегка наклонил голову вперед, и Ахейя вспыхнула, почувствовав, как он бесстыдно разглядывает ее. – Здесь существуют правила. Ты будешь следовать им.

– А если не буду, то что? – прошипела она.

Нефилимы, сидевшие за столом, беспокойно зашевелились. Ахейя покосилась на Люка и Шайрона. Оба внезапно заинтересовались содержимым своих кубков. Эмрин, напротив, подалась вперед, опершись о стол локтями, положила подбородок на руки и с нескрываемым любопытством прислушивалась к разговору.

– Если ослушаешься, узнаешь, – прорычал он, сверля Ахейю глазами. – Когда в моем доме произносят мое имя, я всегда слышу.

Ариок окунул в сосуд с медом золотую чайную ложку и намазал сладкой тягучей жижей дольку красного апельсина. Глядя на демона, Ахейя почувствовала, что у нее пересохло в горле; ей показалось, что разговоры окружающих постепенно стали тише, и теперь она видела и слышала только его.

– Это означает… – Он взял с тарелки кусочек апельсина. Сок и мед капали с его пальцев на стол. Ариок поднес дольку к ее губам. – Открой рот.

Ахейя колебалась, но по его лицу поняла, что терпение альшайтана подходит к концу. Поэтому она повиновалась, приоткрыла рот, и ее губы коснулись его пальцев. Долька апельсина очутилась во рту, она почувствовала восхитительный сладкий, слегка пряный вкус, нежность мякоти. Ариок смотрел на ее губы, и в его серых глазах тлели рыжие огоньки. Он убрал пальцы от ее рта, провел ими по нижней челюсти и крепко схватил ее за подбородок.

– Когда ты засунешь в себя эти милые маленькие пальчики, представляя, что это моя рука, я об этом узнаю.

Ахейя поперхнулась, и алая струйка потекла по подбородку. Глотать было больно, она не вовремя сделала вдох, и теперь апельсиновый сок попал в нос. Она закрыла глаза и заставила себя сглотнуть. Апельсин внезапно стал кислым. Когда она открыла глаза, Ариок слизывал остатки меда со своей ладони, насмешливо глядя на нее.

– Такой сладкий… Очень вкусно, тебе не кажется?

Фраза прозвучала совершенно невинно, но заставила Ахейю представить свои пальцы у него во рту.

«Ты такая сладкая, Рухи. По крайней мере, одна часть твоего тела».

Ахейя заскрежетала зубами, откашлялась, чтобы избавиться от жгучего цитрусового сока, который залил горло, попал в нос. В этом неприятном ощущении был один плюс: оно отвлекло от смущения, от осознания того, что она покраснела, как маков цвет. Ахейе казалось, что она находится в центре внимания в своем белом платье в этой огромной комнате, что все смотрят на нее. Она сосредоточилась на ярости, бурлившей внутри, призвала на помощь тьму, жившую в ее крови.

Этот его взгляд был просто невыносим. Ариок смотрел на нее как на раненое животное, а не как на митру, повелевающую светом, и это бесило ее. Это пробуждало темную сторону ее натуры, заставляло забыть об остатках благоразумия, о рассудке, за которые она недавно так отчаянно цеплялась. Ахейя сошла с ума, она больше не была собой; не она, а какая-то другая женщина схватила со стола нож, другая женщина бросилась на альшайтана с оружием. Потому что если бы это была она, то сумела бы сдержаться – ведь она, Ахейя, знала, насколько это опасно.

В глазах вспыхивали какие-то ослепительные огни, Ахейя хватала, пыталась достать его, но движения были неловкими, и он мгновенно вцепился в ее запястья железной хваткой. Черный клинок находился всего в нескольких дюймах от его горла. Ее трясло, волны ярости то накатывали, то отступали, крушили все на своем пути, увлекали ее на дно. Все было таким ярким – слишком ярким, – она не могла дышать, ничего не видела, не могла думать.

– Ахейя.

Резкий голос Ариока заставил ее очнуться; она отвела взгляд от его горла, посмотрела ему в лицо. Он взглядом приковал ее к месту, и Ахейя не шевелилась, хотя слышала за спиной шаги и шорохи, краем глаза видела приближавшиеся щупальца тьмы.

– Что дальше, Рухи? Что ты сделаешь, если я позволю тебе воткнуть в меня нож? – произнес он хрипло, но вполне спокойно.

– Хочешь это выяснить? – процедила Ахейя, слушая бешеный стук своего сердца.

Ариок протянул руку, обхватил ее за талию и притянул к себе, так, что она прижалась грудью к его груди, а ее колени оказались между его ног; нож по-прежнему был зажат в ее руке, между ними. Ахейе показалось, что его глаза весело блестят, как будто она поступила именно так, как он и ожидал; потом демон слегка наклонился вперед, сжал пальцами ее шею и еще ближе привлек к себе ее голову и руку с ножом.

– Покажи мне. – Ариок по-прежнему ухмылялся; казалось, он бросал ей вызов, побуждал ее совершить некий поступок, на который не считал ее способной.

Он отпустил ее запястье, чтобы она смогла надавить на нож, прорезать ему кожу; когда Ахейя сделала это, в комнате наступила полная тишина, и ей показалось, что время остановилось. Ахейе не нужно было оглядываться; она знала, что все присутствующие смотрят на них, что их окружают телохранители, что Ариок мог был приказать схватить ее и заковать в цепи, если бы захотел.

– Ну, давай.

Альшайтан произнес это почти шепотом, и в его голосе появился заметный акцент. Он провел языком по внутренней стороне щеки, потом высунул кончик языка в уголке рта. Казалось, он читал ее мысли мгновенно, сразу после того, как они возникали в мозгу, – и бросал ей вызов.

Ахейя зарычала и надавила на нож, наслаждаясь шипением, которое Ариок издал, когда вокруг острия выступила кровь. Она смотрела на черную струйку, которая стекала по смуглой коже на рубашку, чувствуя могучее желание уколоть его еще сильнее, снова услышать возглас боли.

– Смотри не порежься, – хрипло произнес альшайтан, и его жаркое дыхание коснулось ее лица.

– Нож сейчас приставлен к твоему горлу. – Ахейя снова кольнула его, и у него вырвалось низкое рычание.

– Думаешь, я позволил бы тебе угрожать ножом, если бы мне не хотелось этого?