К утру огонь стих. Кучи угля, обгорелые бревна. Печи с трубами. Из строений уцелела одна школа и баньки возле ручья за огородами. Корову хозяйкину нашли в овраге. Она лежала на боку, выпучив глаза, тяжело дышала. Старик Саввич прирезал ее.

Люди поселились в погребах. У кого они плохие, перебрались в школу. У нас погреб просторный, сухой. Стены бревенчатые. И с вытяжной трубой. В баньке хозяйка хранила не выделанные до конца овечьи шкуры. Она застелила ими пол. От шкур воняет кислятиной.

— Зато блох не будет, — говорит хозяйка.

Почему случился пожар? Самолеты не летали, стрельбы не было. Старухи твердят одно: бог покарал за грехи. У них всё бог. Случится плохое — бог наказал, хорошее — бог дал. Старики уверены, что подожгли полицаи. Те давно грозили: если в деревне приютят незнакомых людей, плохо будет! Но как они могли узнать про партизан? Никто из деревни не уходил никуда! И поджигателей было много — один, два человека не могли поджечь разом все избы. И главное, сразу после пожара не явился ни один полицай. Хотя, когда осенью загорелась банька у нашего соседа, полицаи сразу примчались узнать, отчего огонь. Это их рук дело!

Мы смастерили во дворе печку, устроили над ней навес. Деревня обживается. Женщины перестали голосить. Люди такие — хоть что с ними сделай, а лишь бы земля была, и они не пропадут. Будут жить. С еще большим нетерпением все ждут весну. Мы сжились с деревенскими, как и они, обсуждаем хозяйские дела. Толкуем о том, как вскопаем весной огород. Поможем хозяйке и тогда тронемся в путь. Но судьба опять готовит нам нечто иное.

Днем никто не сидит в погребе. Если нет работы и холодно, все равно время проводим на воздухе. Сегодня день пасмурный. С неба опускаются на землю пухлые снежинки. Мы вымылись в баньке, и несмотря на это катаемся с горки. Женщины толпятся возле печек, носят на руках детишек. Старики собрались у школы, что-то обсуждают. Они хотят построить общими силами помещение для уцелевшей скотины.

Из леса показывается верхом на белой лошади полицейский. За ним тянутся три возка. Лошади гнедые, высокие, с длинными шеями, таких я видел у мадьяр. На передних санях сидят два человека в шубах с огромными воротниками. У одного на голове мохнатая шапка. Второй тоже в шапке и еще окутан белым платком. Это женщина. На двух других возах кучеров нет, лошади идут на привязи. Кто такие?

Полицай подъезжает, легко спрыгивает на землю. Оглядывается, ударяя плеткой по белым валенкам.

— Здорово, бабоньки! — весело кричит он. — Куда избы свои подевали?

Молчание.

— Позовите-ка кого из мужиков! — говорит он.

— Где ж их взять?

— Вот те на! Мужиков нет! А там кто стоит? — указывает на стариков. — Эй, там! Живо сюда!

Подъехали возки. Человек в шапке слезает на землю. Шуба у него до пят. Лицо темное, длинное. «Темнолицый» — сразу рождается прозвище. Он помогает сойти женщине. Смотрит вопросительно на полицая.

— Ну?

— Сейчас… Видите. Месяца полтора назад был я здесь, деревня стояла. А теперь… Место спокойное, но и тут что-то случилось. Как сгорела деревня, бабы?

Никто не ответил. Появились старики.

— Вот что, деды. Кто хочет отлично заработать? Этому господину нужны два кучера. Ехать в сторону Орла. Что требуется? В дороге ухаживать за лошадьми, следить за поклажей. И все. Кормить кучеров будет хозяин. Домой вернетесь на этих же лошадях, господин подарит их вместе с санями. И еще денег даст. Лошади, как видите, отличные. Кто желает?

Полицай закуривает. Темнолицый что-то говорит ему.

— У этого господина были кучера, — продолжает полицай, — но они оказались негодяями: обокрали его и сбежали. Их уже поймали. И они свое получили. Ну, кто идет? Вот ты, дед? — ткнул он плеткой в сторону Саввича.

Саввич сделал шаг назад.

— Мы не можем, — сказал он.

— Почему?

— Детишек полна яма. Куда ж от них? С одними бабами они пропадут. Мы никак не можем.

— А ты?

Сосед Саввича с длинной бородой кашлянул.

— Не можем тоже, мы болеем. Спину не разогнуть, а то б с удовольствием. А так — какой из меня возница? Из ямы старуха вытаскивает…

Старики оживляются, достают кисеты. Заговорил Темнолицый. Он подарит лошадей. И сейчас даст семье того, кто поедет, настоящих немецких марок и бумагу, которая оградит семью от притеснений со стороны властей.

— Куда нас притеснять теперь? — сказал кто-то.

В толпе заплакали. Закричал ребенок. Женщины стали расходиться.

— Ну так что?

— Не можем, не можем! — заговорили старики. — Куда уж нам. Детишки пропадут. Поезжайте до Минского, там народу много.

Я продолжаю смотреть на лошадей, на румяное лицо женщины. У нее красивые глаза и тонкие брови. Кто они? Зачем едут в Орел? Ванька вдруг выступает вперед.

— А не обманете?..

Он говорит, что нас четверо, что по одному на возу ехать страшно. А вчетвером мы поедем.

Ну и Ванька!

— Только бабушке оставьте денег и продуктов, — твердо говорит он, — иначе не поедем. А с лошадьми управимся не хуже мужиков!

Через минуту несем хозяйке пять магазинных хлебин, две пачки сахару, пачку соли.

Старушка не соображает, что происходит, откуда такое богатство. Пробует соль на язык.

— Господи, гляди-ка — соль! — удивляется она.

Ванька сует ей пачечку маленьких марок, треплет ее по плечу.

— Может, пригодятся, бабушка!

— Где вы там, эй! — орет полицай.

Прощаемся. Прихватываем топорик на всякий случай…

Когда выехали на большую дорогу, Темнолицый дал денег полицаю. Пожимает ему руку.

— Смотрите мне, — грозит нам полицай, — натворите что, три шкуры спущу!

Он скачет назад.

— Если веревки ослабнут, немедля кричите! — наставляет Темнолицый.

— Хорошо, дядя!

Помню, мы ехали всей семьей на санях из Курска. Быстро ехали. Теперь же не езда, а что-то жуткое. Сани маленькие, лошади огромные. Кажется, для них и поклажа, и мы — легкая игрушка. Дни, ночи, действительность и сны перемешались. Ночуем в больших деревнях в избах старост. Немцев Темнолицый не боится. Если в деревне стоят солдаты, он приглашает к себе посидеть офицера. И по тому, как офицеры ведут себя с ним, понимаю, что он важный какой-то предатель или крупный буржуй. Видимо, в Орле есть его дома, фабрики. С женой своей он разговаривает только по-немецки. О чем говорят, не понять. Что у них на возах под брезентом, тоже не знаем. Брезент плотный, твердый, туго перетянут веревками. Разрезать нельзя. Темнолицый каждое утро осматривает возы. У него есть карта. Вечерами он сидит над ней, намечает пункт, куда нужно приехать завтра. И хоть замерзни в пути, он не остановится. Местность вначале идет лесистая, и нам не очень холодно, потому что нет ветра. В деревнях мы натаскали мешков, овечьих шкур, рогож. Росиня и Ванька едут на вторых санях, мы с Витькой на последних. Закутаемся в тряпки, обложимся шкурами. Вроде ничего, тепло. Только нельзя шевелиться. Шкуры грубые. Пошевельнешься, тотчас образуется щель, в нее влетает мороз, и все накопленное тепло исчезает.

Впервые увидел я наших повешенных людей. Один висел на специальной виселице, устроенной на площади перед церковью. Человек был без шапки, в расстегнутом полушубке, в сапогах. Вся голова и лицо залеплены снегом. Шапка валялась на снегу. Второй висел на ветке огромного дуба, росшего на опушке леса возле кирпичного выгоревшего дома. Повешенный бос, в гимнастерке. Лицо тоже забито снегом. Под ногами ветер намел сугроб, и пальцы ног чуть касались его… За домом лес, в стороне развалины сарая, какие-то палки торчат из снега. Темнело, небо было низко. Не дыша, мы смотрели на это страшное место.

Кончились леса, потянулись поля с холмами, оврагами. Тут уж, как ни старайся, от ветра не спрятаться. Он дует со всех сторон разом. За веревки не удержаться — пальцы плохо слушаются. Подсовываем под веревки руки до локтей, прижимаемся к брезенту. Ветер стонет, свистит. Визжит снег под санями. Приподнимаешь голову: белая равнина, по ней носятся волны снега. Вон: то ли деревня, то ли лес, и опять ничего нет. Сани проваливаются куда-то, падают, падают. Толчок — их несет в сторону. Еще удар, нас швыряет, две шкуры слетают прочь, и сани плавно ползут вверх. Мы миновали овраг.

— Ты цел, Витька? — кричу я.

— …е-ел! — отвечает голосок. То ли он ответил, то ли ветер поет.

Вот и последний день путешествия с Темнолицым. Из деревни Веденское выезжаем чуть свет. Погода тихая. Небо густо-синее, снег чуть голубоватый и жесткий. Горизонт темный. Покуда едем, он незаметно светлеет, отдаляется. В полдень не останавливаемся кормить лошадей. Во второй половине дня мороз будто устал от своей злости. Воздух потеплел. Я даже сажусь, выглядываю из-за лошади вперед. Лошадь заметно исхудала, но бежит быстро. Ванька и Росиня тоже сидят. Проскочили через сад, глаза ищут деревню, ее нет, она где-нибудь рядом в низине. Впереди вырастает какая-то серая стена. Она приближается, приближается. Закрывает небо, землю. Что такое? Исчезают сани Темнолицего, вот и ребят не видно. Волна сырого снега бьет в лицо, лошадь фыркает. Падаю ничком. И опять вокруг нас свистит, воет.

Мы попали в буран. Это страшная штука. Мы можем отстать, сбиться с дороги. И нас занесет. Едем или остановились? Едем. Шевелиться нельзя. Только не шевелиться. Проверяю пальцы ног, — действуют. Думаю о том, что Витька сегодня еще укутан в попону, украденную у старосты. Ему не холодно.

— А-о-о-о!

Кричит кто-то или показалось? За пазухой у меня сухарь. Достаю, сую в рот. Десны болят, и жевать больно. Я буду сосать. Так и лучше.

Я дремлю, кажется, сплю. Сани качнуло.

— Драст-рай! — раздается чей-то грубый голос.

Прислушиваюсь. Сани стоят, грубые голоса говорят по-немецки. Сажусь. Темно. Избы. Какая-то стена рядом. Плетень. Витька выбирается из-под заснеженной попоны.

— Где мы?

Подошли два солдата. Освещают наши лица фонариками, что-то кричат.

Темнолицый отвечает им из темноты и кричит нам:

— Распрягайте лошадей, греться ступайте!

Слезаю на землю, делаю шаг и падаю. Хочу встать, ноги не слушаются, они сделались ватными. Витька копошится рядом.

— Карта, помоги, — хнычет он.

— Я сам не могу встать, Витька. Ползи за мной.

Ванька на себе несет Росиню в избу. Мы на четвереньках добираемся до крыльца. Ванька помогает подняться на него.

В избе душно. Маленькая худенькая женщина в сером платочке суетится перед нами. Охает, наливая воду в деревянное корыто.

— Разулись? — говорит она. — Сюда суйте ноги. Сюда. Вот так. И трите. Трите сильней. В коленях тоже трите, вот здесь.

Ноги наши белые-белые. Вначале боли не чувствуем. Но вот кончики пальцев начинают свербеть, ныть. Вдруг будто сотни невидимых иголок вонзаются в них, влезают глубже, глубже. О-о!

— Ой, ой, — корчится Росиня.

Витька закусил руку, уткнулся лбом в стену и мычит. У меня слезы лезут из глаз, я весь дрожу, голова кружится от страшной боли. А ноги, кажется, распухают, но нет, не распухают, а только краснеют. Когда же это кончится? Витька не выдерживает, мечется на четвереньках по комнате.

Хозяйка успокаивает нас:

— Это хорошо, ребятки. Это хорошо. Я боялась, что отмерзли ноги ваши. А теперь ничего, кровь разбежится. И все пройдет…

Наконец боль утихла. Осторожно топчемся на месте. С улицы вошел Ванька. Он убрал лошадей. Темнолицый выносит нам из горницы вечернюю норму: кирпичик хлеба и по куску сахару. Велит хозяйке накормить нас горячим. И спрашивает, где староста.

— Скоро придет, — говорит хозяйка небрежно.

На Темнолицего она не обращает внимания. Мы сами назвались ехать. Но будь у меня сейчас пистолет, я бы убил его. От злости смотреть на него не могу. А он усмехается чему-то, видимо, своим мыслям.

Хозяйка наливает нам в миску горячих щей, подает ложки. Входит староста. Угрюмо осматривает нас.

— Кто это? Чьи сани там стоят?

Он коренастый, с бородой. Темнолицый зовет его в горницу.

Мы наелись. Лежим на соломе, покуриваем. Староста уходит, вскоре возвращается с офицером, проводит его в горницу. Там залопотали. Значит, опять будут выпивать. Рассказываем хозяйке о себе.

— Теперь-то скоро приедете к месту, — утешает она, убирая посуду со стола, — теперь до Стебля деревень не будет. А на станции они, может, на поезд пересядут. А вы возвратитесь домой.

Я закусил губу и оглядел товарищей. Лица их спокойны. Может, я ослышался?

— Какая станция будет? — сказал я.

— Стебель. — Хозяйка плеснула воду из миски в бочку с помоями.

Ведь это ж мы почти дома? Сколько от Петровска до Стебля километров?

Витька тоже сообразил. Уставился на меня.

Я встал, прошел к столу.

— А город Петровск далеко отсюда, тетя? — спросил я, глядя в окно.

— Недалече. Верст восемьдесят будет.

Она оживляется.

— А вы слышали про Петровск?

— Да, там мой дядя когда-то жил, — сказал я.

Хозяйка говорит, что и она в молодости ездила туда каждый год на ярмарку.

— А как ездили? — не выдерживает Витька.

Хозяйка говорит, что за покупками ездили поездом, а продавать — на лошадях. И сейчас здесь находятся мужики из деревни Голубково, которая под самым Петровском. Они привезли сено. Здесь, в степи, летом трава погорела. И петровские люди привезли луговое сено.

Когда Темнолицый, проводив офицера и напомнив нам, чтоб не забыли сторожить возы, улегся спать, в избе наступает тишина. Хозяйка спит на печке. Староста в третьей комнатке-боковушке, туда можно попасть, пройдя через горницу. Мы лежим молча. Усталость, сон — как рукой сняло.

— Может, с нами махнешь, Ванька? — шепчу я. — А наши придут, в Курск вернешься.

Он молчит. И мне, и Росине, и Витьке неловко. Так разволновались вначале, что и забыли: Ванька-то из Курска, его мать там живет. Мы шептали ему о побеге и вдруг прикусили языки, вспомнив, что ему незачем в Петровск. План побега мы уже обсудили: голубковские мужики едут домой завтра утром. На рассвете мы убежим из деревни. В степи дождемся мужиков. Ванька не хочет ехать с нами.