Мы с Игорем получили от Виталия Александровича пару совершенно черных голубей. Собственно, мы их заработали: когда нужно, мы свистим, подбрасываем вверх свои фески, бегаем для парикмахера за папиросами в магазин, носим голубям воду. Одним словом, добровольно выполняем массу дел. И вот однажды он сказал:

— Ну что? Хотите, дам вам парочку галочек?

Мы переглянулись, не веря своим ушам. Он не шутил.

— Вы уже знаете, как за ними ухаживать, и я вам охотно подарю голубя и голубку.

Мы спрятали птиц за пазуху и унесли в сарай.

— Нужно только, чтоб отец не узнал, — предупредил я Игоря.

Отец терпеть не может голубей. Он говорит, что голубятники — это бездельники и лентяи. Игорь притащил ящик из дому. Мы сверху обили его сеткой и поселили в нем птиц. По очереди мы воруем дома зерно и кормим голубей. Подолгу сидим над ящиком и любуемся своим сокровищем. Виталий Александрович говорит, что вскоре голубка должна сесть на яйца. Мы каждый день проверяем, не появилось ли под голубкой яичко. Его пока нет.

Ужа мы из банки выпустили. Он ничего не ел. Вначале был тугой, как веревка, а сделался плоским, как сплюснутая металлическая трубка. Игорь сказал, что он в неволе не будет есть и умрет. Я взял ужа и положил на траву. Пока мы стояли над ним, уж никуда не уползал. Бабушка позвала нас, мы принесли ей воды, и, когда вернулись к тому месту, ужа не оказалось — он уполз. Весной он выведет много ужат, и мы сестер обязательно затащим в то место, где они будут жить.

Вчера мы до вечера пробыли на Тускаре и наловили силявок. Сегодня днем, по пути к Игорю, я заглянул в домик Тани и обнаружил, что там никого нет. Кровати без матрацев. Стены голые. На полу валяется книжка и увядший букет сирени. Я походил по комнаткам, размышляя, куда могли деться девушки. Сбегал домой, спросил у бабушки, знает ли она, куда они подевались. Бабушка сказала, что девушки уехали. Окончили учебу и уехали. То, что Таня и не попрощалась со мной, очень опечалило меня. К Игорю не пошел и остаток дня бродил грустный…

На другой день узнаю, что началась война. Об этом мне сообщил Игорь, когда мы сошлись у ящика с голубями. Эта новость не произвела на меня особого впечатления. Я уже знаю одну войну — финскую. Она была зимой. По Красноармейской улице двигались колонны бойцов, одетых в шинели, на головах у них были каски. Лошади тянули пушки. Мы на коньках катались по тротуару и смотрели на пушки, на лошадей и на винтовки. Однажды я решил проехаться совсем близко от пушки. Как-то неудачно вывернул с тротуара и попал на дорогу. Что-то ударило меня в спину, я упал и, когда раскрыл глаза, увидел над собой громадное копыто с блестящей подковой, забитое снегом. Копыто повисло надо мной и слегка дрожало. Какой-то военный схватил меня, сказал строго: «Куда тебя несет, чертенка!» — и дал пинка. Я отлетел в сугроб. Ко мне подбежали прохожие. Я вскочил и умчался домой. Помню, что тогда появились очереди за хлебом и за картошкой. Мы с бабушкой стояли в очередях и мерзли. Теперь лето и тепло.

— Немцы неожиданно напали, — говорит мне Игорь, — мы уедем к отцу в Архангельск. Он там служит.

— Он командир, да?

— Командир.

— А зачем вы поедете?

— Мама говорит, сейчас мы должны по возможности жить вместе.

Я смотрю на голубей. Теперь я останусь опять один.

— Боря! Боря! — зовет меня мама.

Что такое? Неужели она уже с работы пришла? Бегу к ней.

— Ты дома, мальчик, — говорит она и смотрит как-то странно. Потом идет в дом и там ходит по комнатам, то и дело берется руками за голову и повторяет: — Что же теперь, господи, ну как же это?

Сестра кормит песочными пирожками кукол. Мама садится у репродуктора. По радио говорят несколько раз одно и то же — началась война. Немцы напали. Мужской голос говорит очень долго. Я ухожу во двор.

На следующий день Игорь уезжает. У ворот стоит грузовая машина. Двое мужчин помогают матери Игоря погрузить вещи. Я простился со своим другом. Они отправились к поезду, который отходил в седьмом часу.

* * *

…Отец теперь редко показывается дома. Он и ночевать не ходит. Он проводит мобилизацию и создает ополчение. Что это такое, я не имею понятия. Он же мне не объясняет. Я спросил его однажды: что такое ополчение и пойдет ли он на войну?

— Иди, иди, бегай, — ответил мне отец.

Отец совсем исхудал, и лицо его заросло щетиной. Когда он появляется в доме, сразу падает на постель и спит. Я опять бегаю к Ваньке Пекарю. Пекарь сообщает мне неожиданное для меня решение: если немцы подойдут к городу, мы должны убежать с ним на кладбище. Там в старом склепе устроим настоящий штаб и будем убивать немцев. Для этого нужно подготовиться. Я должен стащить у отца ружье и патроны. То же самое сделает и Ванька. Сбежим из дому ночью.

— Только не проговорись, — шепчет мне Ванька, — если узнают — ничего у нас не выйдет.

Понимаю, он прав. Целыми днями мы сидим у него в сарайчике и обсуждаем план бегства. Захватим два одеяла, зимние пальто, примус. Обязательно спичек и побольше хлеба.

Однажды ночью мне снится страшный сон. Я куда-то проваливаюсь. В руках у меня отцовское ружье. Меня кто-то ловит. Я падаю и кричу. Ружье за что-то зацепилось, меня подбросило вверх, ружье выстрелило. Я просыпаюсь и вскакиваю на колени. Хватаюсь за спинку кровати. В доме суматоха. Мама плачет, бабушка мечется по комнате.

— Где Борька?! Разбудите его! — кричит отец.

Дом наш вздрагивает, звенят стекла. Что-то падает со стола и разбивается. Стреляют зенитки. Отец подхватывает меня и выносит во двор.

— Садитесь на землю, — говорит он маме и бежит к воротам.

— Не курить! Кто курит?! — доносится оттуда. — Погасите свет!

У мамы дрожат руки. Она прижимает к себе Дину и меня. Бабушка молчит и не шевелится.

Я выскальзываю из-под маминой руки и бегу к воротам.

— Боря, куда ты?

За воротами толпы людей. Виталий Александрович и отец стоят на крыше.

Анна крестится.

— Господи, помилуй и сохрани нас, — шепчет она.

— Не бойтесь, сюда больше не попадет, — кричит Виталий Александрович, — ему вокзал нужен.

По небу носятся громадные, толстые лучи света. Прожектор. Гула самолета не слышно из-за разрывов бомб и звонкой стрельбы зениток.

— Там же люди, там же люди. Что же делают! — возмущается чей-то бас.

Приглядываюсь — это Гапон. Он в одной рубашке. Она не убрана в брюки. Я теперь понимаю, что никакого сундучка у него нет — это просто живот такой.

— Смотрите — поймали!

Несколько лучей пересеклись, и видно, как по небу ползет маленький белый крестик. Тотчас где-то совсем близко отчаянно заколотили зенитки. Что-то пропело в воздухе и шлепнулось рядом со мной. Хозяйка наша схватилась за голову и опустилась на землю. Никто не обратил на нее внимания. Я подбегаю к ней и смотрю: по лицу от волос текут темные струйки.

— Папа, папа! — кричу я.

Хозяйку окружают. Поднимают. Она тихонько стонет.

— Осколком от зенитного снаряда.

— Все зайдите за дом!

— За дом, за дом уходите!

Хозяйку унесли в комнату.

— Ничего страшного, — говорит отец, — если бы без платка была, то смерть, а так череп не пробило.

Убегаю к воротам.

— Угодил на Ленинскую. На вокзале пожар, — сообщает с крыши Виталий Александрович.

— Ракеты! Смотрите: там ракеты! Сволочи!

Внезапно полнеба освещается заревом, зарево держится, чуть уменьшается и так остается.

— Горит!

— Что же это, а?

— Это еще цветики, ягодки будут впереди.

— По всем фронтам наступает.

— Надо в деревню ехать.

— Неужели он и сюда придет?

— Не допустят.

* * *

…Утром по радио объявляют воздушную тревогу, но немецкие самолеты пролетают за Курск. Мама на работу не пошла — их учреждение закрылось. Отец рано утром ушел из дому. Я сбегал за Ванькой, и мы в саду у нас роем бомбоубежище. Грунт твердый — глина. К вечеру вырыли траншею и здорово устали. Хотели накрыть траншею досками от забора, хозяйка не разрешила. У нее в сарае разыскиваем три больших куска фанеры. Бомбоубежище готово. Притрусили его сверху землей, травой, огородили палками, чтобы кто не наступил и не провалился. Хозяйка в сарае сама вырыла яму. Мама шьет мешки. Дина ей помогает. Значит, мы собираемся уезжать. Бабушка на примусах топит жир в кастрюлях.

— Зачем столько?

— На дорогу.

— И ты поедешь, бабушка?

— Нет, куда мне! Я к Зине уйду.

Ванька поторапливает с бегством. Я верчусь в комнате, никак не удается стащить ружье. В комнате все вверх дном, матрацы задраны. Ящики комода выдвинуты. На стульях, на столе кучи белья и одежды. Мама и не смотрит на меня. Она шьет, шьет и шьет. Иногда плачет. Дина обнимает ее и говорит:

— Не плачь, мама.

— Ну не буду, не буду, доченька.

Появляется отец и с ним двое мужчин. Один в гражданской одежде, второй, с бородкой, в военной форме. На петлицах у него по две шпалы. Гражданский вскоре уходит с каким-то портфелем. Отец и военный жгут на припечке бумаги.

Уходя, военный говорит отцу на крыльце:

— Значит, в Тиму́.

— Да, там.

— Если удастся…

Они пожимают руки, и военный направляется к воротам. Я чуть не подпрыгиваю: отец из кармана брюк достает пистолет и кладет его в боковой карман пиджака. Сам роется в комоде и уходит. Через час прибегает и ругается:

— Черт знает что! Ружья у населения отбирать! Зачем это?!

Снимает со стены ружье, выходит во двор и бьет прикладом об угол дома. Приклад разлетается в щепки. Он еще ударяет и швыряет ствол через забор. Что мы будем делать без оружья? Бегу к Ваньке и докладываю о случившемся. Он сидит в своем маленьком сарайчике и вырезает ножом из доски рукоятку для самопала.

— У нас мать отнесла ружье, — говорит он спокойно, — дура она у меня. Придется самопалов наделать. У вас много спичек?

— Много… есть спички…

— Стащи их. Все равно никому нужны не будут.

Уточняем подробности побега, и я лечу домой. За Курском постоянно гудит. Похоже, где-то далеко грохочет и раскатывается гром. На кухне я обшариваю все закоулки, ищу спички. Стою, глядя в окно, и, как только бабушка выходит во двор или в комнату, я хватаю коробки, сколько удается, и сую за пазуху.

С хозяйкой нашей приключилось что-то. Она сидит у входа в свою половину дома на низеньком стульчике и смотрит на помойное ведро. Изредка дотрагивается пальцем до перевязанной головы, положения не меняет. У нее, должно быть, сотрясение мозга. Она не обращает внимания на мои воровские прыжки. Спичек набираю коробков десять. Уношу их в бомбоубежище и прячу в картонную коробку из-под граммофонных пластинок. Там лежит уже маленький топорик и хозяйкин кухонный нож, похожий на кинжал. Голова идет кругом, возвращаюсь в дом. Как лунатик, брожу по комнате.

— Ты что на цыпочках ходишь? — спрашивает мама.

Я вздрагиваю. Да, я хожу на цыпочках. Нужно вести себя проще. Помогаю запихивать вещи в узлы. Не знаю, как и когда засыпаю между двумя мешками.

— Разбудить его? — спрашивает бабушка.

— Не нужно. Подложи под голову подушку, — отвечает мама.

Дина подсовывает мне под голову подушку, и больше я ничего не слышу.

* * *

Ночью опять суматоха в доме. Вскакиваю. Зениток не слышно. Гула самолетов нет. С улицы доносятся незнакомые голоса. Бабушка проходит мимо. Она что-то несет во двор.

— Что такое, бабушка?

— Спи, спи, — отвечает она, — беженцы наехали.

Я видел беженцев. Они на телегах проезжали по Красноармейской. Зачем они остановились?

Рано утром я во дворе. Около Таниного домика стоят телеги. К ним привязаны лошади, жующие сено. На телегах узлы и мешки. Обхожу возы и рассматриваю их. На одном вижу черную собачку. Останавливаюсь и смотрю. Собачка негромко, осторожно ворчит. Тотчас большой полосатый мешок зашевелился, и из него показывается лохматая большая голова старика с большим горбатым носом. Старик смотрит на меня из-под нависших седых бровей, сморкается, и голова его снова исчезает в мешке. Рядом с большим мешком лежит маленький. Он тоже полосатый, как матрац, и кажется, там спит кто-то маленький. Вот это голова, вот это колени. Кто-то скорчился и спит. Осматриваю лошадей. Вспоминаю, как Пекарь мне сказал, что во время войны папиросы дороже всего на свете. Иду в дом. У нас они где-то есть: когда бывали гости, мама всегда подавала курящим папиросы. Пока все спят, шарю руками в ящиках комода. Вот — целых пять пачек. В случае чего променяем на хлеб.

Бегу к Ваньке. Он в сарайчике, напильником пропиливает дырочку в медной трубке. Полдня мы изготовляем самопалы. Когда прихожу домой поесть, вижу, что мешки на телеге пусты. А на оглобле сидит девочка с белыми гладкими волосами в испачканном кисейном платьице. Она не оглядывается на меня, смотрит в одну точку, как наша хозяйка. Останавливаюсь шагах в четырех от нее, поднимаю с земли камень и бросаю его в забор. От стука камня девочка вздрагивает и смотрит на меня. Вижу худенькое, облупленное ветром и солнцем личико. Ноги и руки похожи на тонкие палочки, покрашенные коричневой краской. Кисейное платьице от пыли серое. Девочка посмотрела на меня безразлично, и головка ее снова опускается к земле.

— Вы беженцы? — спрашиваю я.

— Да. Мы из Винницы.

— А где твой дед?

— Дедушка и мама ушли за хлебом и за сахаром.

Я молчу, думаю, потом говорю:

— Ты есть очень хочешь?

— Нет. Я вчера очень хотела. И позавчера хотела. А сегодня мы покушали.

— Хочешь, я тебе яблок дам?

— Они кислые.

— Что же, они разве все кислые? У нас и сладкие есть!

— А это ваш сад, мальчик?

— Наш. Пойдем.

Она смотрит на воз, о чем-то думает. Поднимается, и мы шагаем к саду.

У калитки девочка спросила:

— А вы в школу ходите, мальчик?

Отвечаю, что ходил, и тут же интересуюсь: почему она называет меня, как большого, на «вы».

— Ну мы же с вами незнакомы, — говорит девочка.

— Меня зовут Боря, а тебя?

— Меня Неля. Мы евреи. А твои родители евреи или русские?

Я задумываюсь.

— В школе мы русский язык изучали, — наконец соображаю я.

— Это совсем неважно. Я тоже русский учила. Но мы евреи. Ваши родные собираются уезжать?

— Собираются.

Мы подходим к медовке. Я забираюсь на нее. Очень спелые яблоки кладу за пазуху, не очень — бросаю на землю. Неля складывает их в подол платья. Я опускаюсь на землю и выкладываю яблоки из-за пазухи ей в подол.

— Ты здесь ничего не бойся, — говорю я Неле, — бомбить нашу улицу не бомбят, а от осколков зениток у меня есть бомбоубежище.

— Бомбоубежище? — удивляется она.

— Пойдем покажу.

У входа в бомбоубежище объясняю, что становиться на него нельзя — можно провалиться. Спускаемся в траншею и садимся. Тут прохладно. Неля ест яблоки.

— Ну что, ведь не кислые?

— Хорошие.

— А я курю уже, — неожиданно хвастаю я, хотя не курил ни разу и только собираюсь.

— У меня был брат, он тоже курил. Но он почти взрослый был.

— А брат сейчас где?

— Его убило осколком.

— Ты видела, как убивало?

— Нет… Как убивало брата, не видела.

Мы долго сидим. Она рассказывает, что отец ее на фронте и что, если б не дедушка, они бы, наверное, из Винницы не уехали и немцы бы их расстреляли. О смерти брата они узнали так: она с мамой сидели на телеге, а Гарик с дядей Изей гоняли лошадей поить к реке. Налетели самолеты и начали бомбить. Когда улетели, прибежал дядя Изя и сказал, что Гарик убит и утонул. Они с мамой бегали к реке, но Гарика не увидели.

— И дедушку, и меня один раз чуть-чуть не убило, — сказала Неля, — а тебя, мальчик, не убивало?

— Нет, — сознаюсь я, — я только тонул в Тускаре дважды. Меня спасали.

Наговорившись вдоволь и продрогнув от холода, выбираемся на солнце и шагаем во двор. Около крыльца нас останавливает мама. Рассказываю ей, что девочку звать Неля, что она еврейка и что мы были в саду.

— Вы хорошие ребята, — говорит мама, — сейчас идите в комнату и поешьте вареников со сметаной.

Мама набирает щепок у сарая и уходит в дом. Приглашаю Нелю. Но она стоит неподвижно, нагнув головку. Придерживает тонкими пальчиками подол и не отвечает.

— Пойдем, Неля, — зову я, — у меня сестра есть.

— Боря, Неля! Где же вы? — слышится голос мамы.

— Неля не хочет идти, — говорю я.

— Почему, девочка? — мама выходит к нам и не договаривает: Неля поворачивается и бежит к телегам.

Головка ее, как привязанная на нитке, качается туда-сюда. Яблоки падают из подола на землю.

Я растерян. Мама строго смотрит на меня.

— Мам, я ничего плохого не сказал, — заверяю я.

— Ну так иди сейчас же, приведи ее!

Нели не видно. Выглянул за калитку — никого. Открываю дверь в Танин домик. За столом сидят несколько женщин. У одной из них черные волосы распущены, халат расстегнут, а сама она плачет. Другие женщины что-то говорят ей. Одна посмотрела на меня, замахала рукой. Закрываю дверь и бегу на крыльцо жактовского дома. Стучусь. Никто не открывает.

— Неля! Неля! — повторяю я.

Молчание. Домой не хочется показываться, и я хожу по двору. Наконец с улицы приходит лохматый старик с большой головой и толстым носом. Он выслушивает меня, сердито сморкается и, ни слова не говоря, идет на крыльцо. Я не отстаю.

— Иди, бегай… Нелина головка болит… Иди, мальчик, бегай, — произносит старик и захлопывает за собой дверь.

Отхожу к своему сараю и сажусь на чурбак. Из Таниного домика вышла толстая женщина в широком платье и скрылась в жактовском доме. Показался лохматый дед, забрал с воза узелок и серое одеяло. Черная собачка выскочила на крыльцо, постояла и юркнула обратно.

Пробираюсь в комнату и прошу у бабушки вареников. Едва темнеет, сразу ложусь в постель. Но заснуть никак не могу. Когда и на кухне гаснет свет, я раскрываю глаза и лежу, глядя в темный потолок. Прислушиваюсь к далеким глухим взрывам. Кажется, что они звучат где-то под землей. Изредка чуть-чуть позванивают стекла. И оказывается, я плачу. Я не знаю, отчего я плачу. Слезы текут и текут из раскрытых глаз. Мне от них как-то сладко. Глотаю слюну, и хочется, чтобы слезы текли еще и еще. Пусть текут и текут, я буду лежать и молчать. Долго не могу выдержать такого наслаждения и начинаю хныкать. Всхлипываю потихоньку, потом никак не удержать судороги в горле. Что-то вроде стона несется от моей кровати. В темноте мамины теплые руки поднимают меня.

— Что с тобой, Боренька? Родной, мальчик, скажи мне?

Я перестаю дрожать, затихаю, срывающимся голосом шепчу, что Неля больная, что я ничего плохого не сказал ей, что мне хотелось бы, чтобы она пришла к нам.

— Завтра, завтра увидишь ее и приведешь, — успокаивает мама.

Мне хочется сказать маме, что завтра я убегу. Убегу в одно надежное место. Пусть никто не ищет меня, и пусть мама не плачет. Говорю это не вслух, а мысленно. Мама уходит.

* * *

Утром во дворе не оказывается телег. На их месте валяются клочья сена, пустые консервные банки и лежат кучки конского навоза. Танин дом опять пуст. Анна собирает клочья сена и уносит своей козе.

Забираюсь на ворота и устраиваюсь на перекладине. Голубятня соседа пуста, окно открыто, и ветер выносит из него перышки. Пугало валяется на земле. Сам Виталий Александрович, одетый в шинель, в пилотке, с винтовкой за плечами, выходит из дому, быстро пересекает двор и пробегает подо мной. На крыльце его жена, тетя Валя. Она не плачет. Стоит, навалившись на косяк. Потом садится и сидит молча. Порой кажется, что грохот разрывов совсем-совсем близко, где-то за кладбищем. Солнце печет. Во двор пришел Гапон. Я уставился на него. Он в длинном пальто, какого на нем я не видел, и в широкой кепке. Гапон остановился посередине двора. Постоял, круто повернулся и пошел по направлению к школе. Слезаю с ворот и захожу в сарайчик. Долго смотрю на голубей, прощупываю, нет ли яичка, кормлю их. Выношу ящик во двор, достаю голубя и подбрасываю вверх. Он делает круг и садится. Смотрит на ящик, надувается и воркует — зовет голубку. Я вынимаю голубку и подбрасываю. Голубь срывается за ней. Они недолго летают и садятся на голубятню Виталия Александровича.

Под вечер неожиданно приезжает на телеге отец. В телегу запряжены две лошади. Одна — толстый, белый, в серых яблоках жеребец. Вторая — поджарая высокая кобыла. Сразу начинаем грузить на телегу узлы. Как же быть? Я еще не решил. Как сказать, что я специально ухожу в одно место, откуда будем делать набеги на немцев? Иду к бомбоубежищу, забираю там картонную коробку и под окнами дома крадусь в соседний двор. Сестра на подоконнике что-то заворачивает в тряпку. Делаю ей знак рукой, она высовывается.

— Дина, — шепчу я, — пойди сюда!

Она закусывает губу. Испуганно смотрит на меня.

— Ну иди же! — прошу я.

Сестра исчезает — и вот уже рядом.

— Только сейчас никому ничего не говори. Ладно?

Она молчит.

— Ни слова. Хорошо?

— Хорошо, — выдыхает она и поглядывает на окно.

Я коротко рассказываю ей о побеге и ныряю в малину.

— Боря! — кричит она.

Я мчусь через соседский двор. Улица. Дорога. Ванькина калитка. Ванька в сарайчике. Он в полной готовности. Зимнее пальто завернуто в одеяло, и все это перевязано веревкой. Карманы раздуты. В воздухе пахнет горелой серой.

— Слышал выстрел? — спрашивает он.

— Нет.

— Гляди! — он показывает на кусок свинца, который глубоко впился в гнилую доску.

— Каску, может, и не пробьет, а уж оглушить-то обязательно оглушит.

Перевязываем коробку шпагатом. Кладу в карман заряженный самопал. Ждем темноты. Маршрут мы давно изучили. Ванька закуривает папироску и подает мне. Беру, сую в рот. Теперь-то можно все. В самый последний момент план бегства проваливается. Стемнело. Ванька выглядывает во двор — никого. Спешим к калитке. Кто-то стоит на тротуаре. Не один — это ясно по разговору. Ванька просовывает голову за калитку.

— Да вот он мой, смотрите! — произносит Ванькина мать.

Калитка распахивается, и появляется отец. Он хватает меня за шиворот и тащит.

— Не пойду! Не хочу! — кричу я.

— Хорошо, хорошо…

Вырываюсь, ору, что все равно убегу.

— Вот и хорошо, — повторяет отец, не укорачивая шага.

…Мы в комнате. Мама сидит на кровати, в глазах у нее слезы. Дина стоит, обняв ее за шею, и смотрит на меня с отвращением.

— Так… сейчас мы окончательно договоримся, — произносит отец и толкает меня в угол.

Руки у него дрожат. Лицо подергивается. Мне кажется, что это не отец, а незнакомый человек. Он совсем не похож на отца. Я понимаю — это он, и в то же время черты лица не его. Верхняя губа нависла над нижней, брови опустились, щеки будто кто-то продавил и они так остались.

Он расстегнул ремень.

— Будешь мать слушаться?! Будешь ее изводить?!

— Я все равно убегу, и не надо мне никого, — говорю я, глядя на ремень.

— Ага… Вот тебе за побеги, вот тебе за бега, вот тебе, вот тебе!

Стискиваю зубы, морщусь от боли и молчу. Только изредка непроизвольно вырывается тихое: ой-ой, ой-ой.

— Будешь убегать?

Молчание. Ремень снова хлещет.

Мама не выдерживает и отнимает меня.

— Всех вас излупцую, — стонет отец, — я вам покажу! Ишь барчуки растут! Не трогай его! Пусть лежит, как щенок поганый…

Он толкает меня в другую комнату, закрывает дверь, и я остаюсь в темноте. Лежу неподвижно. Потихоньку ощупываю себя — больно. Поднимаюсь на ноги. Первая мысль — убежать. Крадусь в коридор. Дверь замкнута. Если открывать окно — услышат. Забираюсь в кровать, на которой один матрац, и ложусь на живот. Прислушиваюсь к голосам за дверью.

Спать почему-то не ложатся. Когда я засыпаю, слышу: кто-то чужой у нас появился. По голосу узнаю военного с бородкой, он недавно приходил с отцом.

— Значит, завтра?

— Да, завтра утром. Немцы к Фатежу прорвались и через день будут здесь.

Тихо. Приходит мама, за ней Дина.

Мама расспрашивает, почему мне хочется убежать. Я ей все рассказываю, сколько готовились, как готовились и для чего. Потом она мне много говорит. В конце концов обещаю ей никогда больше не убегать и спокойно засыпаю.

Утром мы отправляемся в путь. Из жильцов двора остаются только Анна с козой и хозяйка. Хозяйка даже не понимает, куда мы едем. Когда мама ей говорит: «До свиданья, Антонина Алексеевна, может, еще увидимся. Посмотрите за нашей мебелью и оставшимися вещами», — хозяйка поднимается со стула, выставляет перед собой руки с сухими длинными пальцами, что-то бормочет и бежит в сарай. А когда отец уже тронул лошадей, она выбегает из сарая, испуганно смотрит нам вслед. Так и стоит, пока мы не выезжаем за ворота. В последний миг я увидел, как она метнулась в дом.