— Сегодня сходи один, — говорит Василий, — мне, Борька, некогда. Только далеко не бегай.

— Дай мне твой нож.

— Возьми.

— Одному же трудно, Василий. Сбегаем быстренько.

— Нет, Борька, некогда.

Вздыхаю.

— Ну, я пошел.

— Только скорей возвращайся.

Мы уже вернулись на старое место. Недалеко от пещеры под толстым дубом похоронили командира. Доктора тогда разорвало миной, четверых партизан убило, и они остались на острове. Когда мы вернулись в лагерь, обнаружили, что разбиты только две землянки. Снаряды и мины падали ближе к озеру. Там теперь всюду воронки. Земля перемешана с ветками, корнями деревьев. Трава обгорела, а стволы деревьев обуглились у подножия. Со всеми вопросами партизаны обращаются теперь к отцу и к Мише. Они поселились вместе в землянке Ивана Андреича.

В первый день по возвращении на старое место Василий заметил козьи следы на взрыхленной снарядами земле. Мы с ним ходили по следам и видели трех диких коз, которых загнала сюда война из чужих лесов. Две козы еле ходили и за собой оставляли кровавый след. Одну удалось пристукнуть палкой, вторая где-то поблизости спряталась в чаще, третья ускакала. Запрятавшуюся мы с Василием искали в следующие дни, но не нашли. А сегодня Василию некогда, и я сам отправился на поиски козы. Мясо козье очень вкусное, отец с удовольствием пьет козий бульон и говорит, что такого бульона он в жизни не пробовал.

Проходя мимо госпиталя, заглядываю к врачихам:

— Валя, я за козой!

— Хвостик нам принеси!

— Хорошо!

* * *

…Раненая коза наверняка забилась где-нибудь в густые заросли и лежит. Я долго брожу по лесу. Солнце начинает садиться. Скоро нужно возвращаться в лагерь. Тропа ведет к кустам орешника. Тихонько подкрадываюсь к ним и вдруг слышу, как за деревом кто-то фыркает. Не успеваю выхватить нож — серая тень исчезает за кустами. Коза лежала прямо на открытом месте. На земле видна кровь. Бегу за козой. Теперь во что бы то ни стало надо загнать ее. Серое пятно мелькает впереди. Коза делает скачок вбок, на секунду останавливается и скачет дальше. Перепрыгиваю через низенькие кусты. Сердце колотится, и глаза заливает потом. Коза снова сворачивает и вдруг останавливается. Сейчас налечу на нее. Нужно осторожней, шагом. Рука с ножом вытянута вперед. Коза подняла голову с маленькими тонкими рожками и смотрит на меня. Сейчас дойду вот до того дерева и прыгну. Бока у животного то вздуваются, то опадают. Шерсть гладкая, и видно, как коза дрожит. На задней ноге шерсть в крови, и на шее кровь. Вот последнее дерево. Пять шагов — и коза моя. Она стоит на самом краю оврага. Поджимает под себя ноги для прыжка. Если она и прыгнет, все равно будет моя: овраг глубокий и коза разобьется. Вдруг останавливаюсь. По телу пробегает судорога. Желтые с черными зрачками глаза смотрят на меня. И я смотрю в эти глаза. Они ждут. Коза смотрит совсем как человек. Кажется, сейчас глаза вздрогнут и она заплачет. Зачем-то прячу нож за спину. Стоит мне сделать шаг — и животное сорвется и полетит по камням. Хрустнут вот эти тонкие ноги, коза закричит, ее понесет вниз — и конец. А может быть, упав, она еще будет дышать? И ей будет очень больно. Она будет ползти и, когда я подойду, жалобно заблеет.

Мэ-э! — доходит до слуха. Скрываюсь за стволом и стою. Долго стою. Когда выглядываю, коза пятится, прыгает через кустик и, хромая на левую переднюю ногу, пересекает не спеша полянку. Мне так хорошо, что хочется плакать. Если б она понимала, побежал бы за ней и посмотрел раны. Может, и подлечил бы ее и потом отпустил. Но она не поймет меня. Сую нож в карман и поворачиваю обратно. Куда идти? Солнца нет. Нужно спешить. Бегу. Бегу долго. Шагах в пяти ничего не видно. Бежать опасно, можно влететь в овраг. Наконец ноги чувствуют гладкую землю без травы. Это тропинка. Лечу по ней…

* * *

Утром я шагаю за Василием. Лицо у меня морщится. На душе плохо. Подхожу близко к Василию, хочу задержать его, но ни слова не говорю — бесполезно. Отец сказал — значит, все. Василий сейчас выведет меня к Голубкову. Там я в третьей хате спрошу Илью Афанасьича и должен буду жить у этого Ильи Афанасьича, пока за мной не придут.

— Василий, скажи мне по секрету: вы куда уедете? Где будете?

— Не знаю, Борька. Я и сам не знаю… Только в лес больше не ходи.

Эти наставления мне вот как надоели. Я их терпеть не могу.

— Договорились?

Молчу.

Василий останавливается.

— Иди, иди, — говорю я, махая рукой.

— Ты чего надумал?

— Это мое дело… Я могу тебе наобещать всего, а потом сделаю как хочу… Возьмите меня с собой!

— Нельзя.

— Ну и не надо.

Прибавляем шагу. У меня такое правило: если что-нибудь задуманное не получается и понимаю, что не в силах сделать так, чтобы получилось, сразу придумываю что-нибудь другое, более возможное. Сейчас у меня созрел новый план.

К полудню переходим болото. За болотом попадаем на наезженную телегами дорогу.

— Иди прямо по ней и не сворачивай. Спросишь Илью Афанасьича. Третья хата по правую руку.

— Знаю.

— За мной не пойдешь?

— И не подумаю.

Василий смотрит на меня.

— Ну, до встречи. Дай руку.

Пожимаем руки.

Бреду по дороге, и мне очень обидно. «Прогнали, прогнали», — шепчу я. На глазах выступают слезы.

Деревенская улица пуста. Вхожу во двор третьей хаты. Стучусь. Открывает лысый дед в длинной неубранной рубахе. Не говоря ни слова, отступает, и я вхожу. В хате никого. Пахнет яблоками.

— Вот и хорошо, вот и хорошо, что пришел, — засуетился дед.

Достает с полки миску, наливает щей и ставит кувшин молока.

— Поешь с дороги и отдохни… Тут тебе лучше будет… Переждем с тобой напасть… Ты мал, я стар…

— В деревне есть полицейские? — спросил я.

— Есть. Как же без них…

— Били кого-нибудь?

— Нет. Бог миловал… Спать будешь либо на той кровати, либо в сарае. А спросят, чей ты — скажешь: Ильи Афанасьича брата внук из Покровского, Васьки Гуляшина сын. Вы-де погорели, а мать ушла к своей сестре в Бугры. У вас-де хлеба нету, ты и вспомнил деда.

— Хорошо. А где Покровское?

— За лесом. У самого шляха.

— До города далеко отсюда?

— Далече. Да тебе зачем? — глаза старика внимательно уставились на меня.

— Я боюсь города. Там немцев много.

— Вот и хорошо, — оживляется он, — и не думай ты о нем. А к матке я сам схожу на днях и передам весточку.

Старик взял с лавки уздечку и отправился во двор.

За окном прошел полицейский и скрылся за плетнем белой красивой хаты. Наверное, он там живет. Явилась старушка в белой кофточке с корзинкой за плечами. Ставит корзину на лавку и садится.

— Ох, устала, милосердный, — поет она, — господи, на базаре опять облаву устроили. Что творится! — Она крестится. — А старый где?

— Вышел, бабушка.

— Давно ли у нас? — спрашивает она.

— Только что. Долго шли обратно?

— Чай, недолго? Все двенадцать километров проплелась. Ох-хо! За Устюжиным встречь мне прогнали партию пленных… Господи! Что сталось с людьми! А кусок хлеба не позволяют дать!

Смотрю в окно. Выхожу во двор. Побродив по двору, ложусь на охапку сена и засыпаю.

Проходит день, ночь. Наступает новый день, и у меня терпение лопается. С утра старушка ушла в поле. Старик не ночевал. Под печкой забираю приготовленную сумку. Кладу в нее круглую хлебину, кусок сала, яблок. Во дворе беру палку и, надев на нее сумку, через огород выхожу к лугу.

За деревней сворачиваю к дороге и шагаю вдоль нее, мысленно перебирая, что скажу, если меня остановят полицейские.

Весь день я в пути. Проехал от города обоз мадьярских телег. Попалась речонка, заросшая камышом. Искупался.

Вначале лес тянулся справа далеко-далеко. Но к вечеру вместе со мной приблизился к городу. Дорога делает поворот. Река. Впереди сад. И за ним — высокое здание. Я подошел к тюрьме. Отсюда я ни разу не видел города. Потому он кажется незнакомым. В тюремном саду по дорожке ходят немецкие часовые. Между деревьями наши люди роют ямы. Около одной ямы лежит что-то покрытое сеном. Вон торчит из-под сена человеческая ступня. Значит, мертвецы.

— Давай, давай! Вэк! Вэк! — машет мне часовой.

Сворачиваю к реке. Берегом дохожу до гребли. Стемнело. Отдохнув, пересекаю площадку перед бойней и огородами пробираюсь к дому. Где сейчас ребята? С мамой и Диной ничего не могло случиться. Васюры нет, а больше никто нас не знает. Около моста взлетело в воздух несколько ракет. Где-то в лесу прозвучали выстрелы. У колодца присаживаюсь в лопухах.

У соседки, тети Ани, мелькнул в окне огонек и пропал.

Тихонько крадусь по колючкам к закоулку, где лежат дрова. Забравшись на дрова, подставляю к окну бревно и лезу. Окно приоткрыто. В нос ударяет незнакомый запах кожи и духов. Чтобы не напугать маму, стараюсь ничем не шуметь. Ноги касаются пола. Осматриваюсь. Волосы у меня шевелятся. Ноги прирастают к полу. Такого страха я еще никогда не испытывал. У стен стоят кровати, на них лежат люди. Посередине комнаты незнакомый стол. На стульях кители и офицерские фуражки. У кроватей автоматы. Продохнув, хочу забраться на подоконник. Что-то цокает по полу. Мелькает большая тень. Громадный пес останавливается рядом, сопит, предостерегающе ворчит. Поворчав, ложится. При малейшем моем движении он поднимает голову. Стою долго. Ноги подкашиваются. Медленно опускаюсь на пол. Я пропал. Теперь конец…