В тот день, после страшной ночи, мы просидели на деревьях до полу́дня, и никто не показался. Потом мы перетащили вещи в другую пещеру, выше на горе́. Там ручья нет, но мы все-таки решили перебраться. Пообедав, отправились по одному в город. Было воскресенье. Сошлись вместе и ходили, прислушиваясь к разговорам.
— Карта! — кто-то окликнул меня.
Это был Колька Росинский. Он сидел под заборчиком около будки, где прежде работал сапожник. Мы подошли и присели на землю. У Росини пазуха набита спелыми яблоками. Он угостил нас и спросил:
— Ребя, вы не встречали Геньку Остапенко?
— Нет, — покачали мы головами.
Росиня вздохнул, потер глаза и еще раз вздохнул:
— Он пропал…
— Забрали? — спросил я.
— Нет, не забрали… В лесу пропал. Вчера с вечера они с Крысой собирались убежать в пещеры. Меня звали, я не пошел. Они ушли. Крыса вернулся сегодня днем, а Геньки нету. Мать его прибегала к нам, потом в полицию бегала, — нигде нет его…
У меня закрылись глаза, а когда открылись, я оглядел товарищей.
— А в какую пещеру они собирались? — спросил Козырь.
— А в ту, которая в Никитском овраге… Я был у Крысы сегодня, — Росиня замолчал и посмотрел на нас. — Только матери его ничего не говорите. Крыса сказал, что они ночью попали в лесу в две засады и в них стреляли… Сначала их пропустили к пещере и прямо из пещеры стреляли. Они бросились бежать и около дороги наскочили еще на засаду. Крыса слышал, как Генька закричал, обогнал его и пропал в кустах. Куда побежал Генька — он так и не знает.
— Полиция! — проговорил Росиня быстро и вскочил.
От управы шагали Васюра и полицейские. Мы перелезли через забор и, не сговариваясь, побежали к дому Крысы.
…Я заболел и сейчас не знаю, где нахожусь. Часто вокруг меня никого нет из ребят, и в воздухе так темно, что боюсь подняться, чтобы не свалиться в пропасть. Эта пропасть вот здесь, у самых ног. Стоит немного просунуться вперед — и я полечу в нее. Чтобы во сне не свалиться, отползаю чуть-чуть, — далеко ползти не пускает стена. Я прижимаюсь к ней, скребу ее ногтями, они скользят по камню, и тогда стараюсь зубами грызть стену. Но зубы тоже скользят. Лицо становится мокрым от слюны, выступающей изо рта белой пеной. Кто-то чем-то мягким утирает мне щеки, шею. На миг появятся Лягва или Витька. Я с удивлением смотрю на них, улыбаюсь. Но вместо Витькиного лица вдруг возникает передо мной распухшая голова. «Не я! Не я!» — рвется из меня крик. В лицо ударяет чем-то холодным, во рту появляется что-то вкусное. Я глотаю и глотаю до тех пор, пока это вкусное не делается противным. Тогда я кручу головой и стараюсь выплюнуть все, что глотал.
Прошло, наверно, еще сто дней, когда я снова открываю глаза. Лежу в пещере. Друзья сидят напротив и разговаривают.
— Она сбежит. Вот посмо́трите — Зойка сбежит по дороге, — говорит Витька. — Если б не мать, она бы и на вокзале не появилась.
— Борькина мать спрашивает: «Как Боря, Петя?» Я говорю: «Ничего, тетя Катя, он с дедом рыбу пошел сегодня ловить».
— Двенадцать вагонов насажали людей!
— А один вагон был с мальчишками. Их привезли откуда-то.
Разговор переходит в шепот.
Витька и Лягва что-то сердятся на Козыря.
— Так не делают друзья! — шипит Витька. — Я всегда все рассказываю, а ты молчишь. Будешь тянуть десять колов!
— Хоть и командир, а будешь! — вставляет Лягва.
— Я не про наши дела врал! Отец сказал, чтоб я молчал, я и не говорил. А если соврал, что его убило, так никому из нас от этого плохо не было.
Оказывается, Лягва столкнулся на базаре нос к носу с отцом Козыря. Тот не узнал Лягву, обошел его и что-то сказал торговке. Торговка насыпала ему в сумку яблок. Лягва бросился за Козырем, но когда вернулся с ним к тому месту — отца уже не было.
Заговорил о чем-то Дмитрий. Говорит он тихо, и мне ничего не разобрать. Нужно б приподняться, и я пробую поднять голову: она делается тяжелой, будто в нее насыпали пуль. Дмитрий кончает рассказывать. Все молчат.
— Ну, давай по-тарабарски разговаривать, — предлагает Лягва.
По-тарабарски разговаривать очень интересно. И привыкнув к такому разговору, между собой можно говорить о чем угодно, не боясь, что подслушают. Дмитрий умеет говорить по-тарабарски очень быстро и всякое слово. Он так же быстро говорит «по-обратному». Где он этому научился — неизвестно.
— Про завтра будем говорить или о сегодняшнем? — спрашивает Дмитрий.
— О сегодняшнем. Вначале о сегодняшнем, потом о завтрашнем.
— Мыл-мыр-ры сел-се-ре-гал-го-ро-дняллара был-быры-лиллири нал-на-ра балбаза-ре-лле-ре.
Дмитрий произносит эти звуки медленно и, замолчав, осматривает всех.
— Ну, что я сказал? — спрашивает он.
— Повтори еще, — просит Витька.
Дмитрий повторяет уже быстрей.
— Мы сегодня были на базаре, — переводит Козырь.
— Верно. А сейчас что скажу: залзара-втралара полпоро-йделде-рем в гол-горололород для-ляря тол-торо-голгоро чтол-торо был-быри улурузналлорать гдел-лере жилжиривелверет Яляря-шалшара жаржа-рарен-ные гволгвороздилдири… Ну?
Лягва быстро переводит:
— Завтра пойдем в город узнаем, где живет Яша Жареные Гвозди.
Дмитрий кивает.
Тренируются на тарабарском языке долго. Затем переходят на «обратный» язык. На обратном языке разговаривать проще, но его могут быстро понять. Вся суть в том, что конец слова ставится на место начала, а начало в конце.
— Втра-за идем-по чкунаре? — говорит Витька.
— Идем-по, — соглашается Козырь.
Это Витька спросил: «Завтра пойдем на речку?» Козырь ответил: «Пойдем».
Постепенно фигурки друзей начинают расплываться, серый туман закрывает их. Голова моя откидывается назад. Опять темнота. Это я опять засыпаю…
Просыпаюсь под кустом терновника. Вечереет. Лежу животом на расстеленном одеяле шагах в пяти от входа в пещеру. Вход закрыт кучей веток. У самой головы кусок колбасы, вареные картофелины и яблоки. Хочется поесть. Кусаю колбасу и сразу отдергиваю ее ото рта: больно зубам. Трогаю их — они качаются. Кладу голову на руки и оглядываюсь. На земле валяются маленькие желтые листики терновника. На ветках кустов черно-синие ягоды величиной с ноготь большого пальца. Ягод много. Если сорвать несколько ягод и раскусить во рту? От такой мысли один глаз у меня закрывается, лицо дергается и сладковатая слюна наполняет рот: ягоды терновника очень кислые. Скоро осень. Уже осень. Я всегда чувствовал ее раньше, чем все говорили, что она пришла. И даже когда листья еще не падали с деревьев, я уже чувствовал приближение осени. Рано утром, сидя на крыльце нашего дома, я обнаруживал, что на земле вокруг крыльца сделалось спокойней: нет букашек, там и тут тянутся откуда-то залетевшие паутинки в мелких-мелких капельках росы. Чувствовал, что из сада тянет не мягкой, веселой свежестью, а сухим холодком, от которого тело покрывается гусиными пупырышками. Пахло из сада спелыми яблоками, еще запах этих яблок доносился из сарая. Над головой чистое голубое небо казалось холодным; нежными, но холодными были лучи солнца, только-только выглянувшего из-за сарая, и холодными, печальными казались цветы на клумбах, забрызганные сверкающей росой.
И мне становилось всегда грустно немножко. Поскорей уходил в комнату, забирался в постель под одеяло и, сладко жмурясь, старался заснуть снова. Сейчас я припоминаю все это, трусь щекой о руку, другой рукой хочу натянуть на голову одеяло и вдруг замираю. Что-то тяжелое упало в овраге и покатилось. Неожиданно перед глазами появляются сапоги. Поднять голову боюсь. Это человек. Он сопит надо мной, громко дышит. В стороне зашелестели ветки и послышалось:
— Где ты, Степан?
— Здесь. Иди сюда! — раздается над моей головой грубый голос.
Один сапог делает шаг ко мне. Широкие носки отворачиваются влево. Появляются еще сапоги. Около них приклад винтовки.
— Кажется, это Никитин овраг, — говорит грубый голос.
— Отсюда далеко еще?
— Километров двадцать… А смотри, городок как на ладони виден, а?
— Батарею б гаубиц сюда… Держи.
Чиркнула спичка и, не погаснув, падает около моей руки. Потихоньку задираю подбородок кверху и жмурюсь. Надо мной немецкий китель с белыми железными пуговицами, черный автомат и немецкая каска. Это полицейские. Камнем промелькнула какая-то птичка. Опускаю голову. Теперь только не шевелиться. Пистолета у меня нет — его, конечно, забрал Витька. Может, ребята подоспеют и выручат?
— Прошлый раз я здесь проходил ночью, — произносит над моей головой спокойно грубый голос, — тогда мы немножко сбились с дороги. Теперь-то не собьемся.
— Нужно как можно быстрей добраться…
— Да. А то этого гада не успеем прихлопнуть. Постой-ка. Смотри…
Ветки надо мной раздвигаются.
— Пацан лежит.
— Живой?
— Посмотрим…
Один из стоявших присаживается. Чувствую запах махорки и водки. Шершавые пальцы скользят по шее и задерживаются на груди.
— Живой… Эй, хлопец! Хлопец! — пальцы трясут мою голову. — Слышишь? Пацан!
Ну конечно, это свои люди! Это партизаны! Так обращаться могут только свои. Сейчас подниму голову и скажу, кто я такой. Но почему она не поднимается? И снова в ней стучат молоточки. Меня переворачивают на спину. Мелькают ветки кустов. Между ними голубые кусочки неба. Надо мною склоняется бритое лицо с черными глазами.
— Ну-ну, отвечай… слышишь, хлопец?
Хочу кивнуть, что слышу, и кажется, киваю и улыбаюсь.
— Дай-ка воды, — говорит голос.
Между зубов просовывают горлышко. Теплая и пахнущая чем-то неприятная вода заполняет рот, течет по шее.
— Ну глотай, глотай же!
Кручу головой, хочу сказать, что пить не желаю, что от воды станет мне плохо. Но вода лезет в горло, и я глотаю ее.
— Вот так, вот так, — повторяет голос у самого уха.
Отворачиваюсь от неприятного горлышка, вздыхаю, и тут же проглоченная вода зеленой горькой струей выливается обратно. Говорю, что я сбежал от немцев, и теряю сознание… Теперь снится сон, что я плыву по реке. Плыву в хорошей, недырявой лодке. Река спокойная, очень широкая, и берегов не видно. Я только слегка-слегка гребу веслами, а лодка плывет быстро. Порой глубина уменьшается, и слышно, как по дну лодки и по бортам чиркают камешки и коряги. А вот прямо из воды растут ивы. Ветки их опустились к самой воде. Изредка листья касаются моего лица. Одна веточка стегнула по щеке. «Осторожней, осторожней», — слышится чей-то голос. Оглядываюсь по сторонам, никого не вижу и, думая, что это тоже мне снится, оставляю в уключинах весла и вытягиваюсь на дне лодки.