Хафра сел рядом и мягко провел ладонью по моей спине. Его карие глаза в утреннем свете становились янтарными – как потемневший мед. А я все смеялась. Смех рвался из груди, как дыхание после слишком долгой речи. Он обнял меня, и его руки сжимали меня все крепче, пока дрожь в моих плечах не стихла.

– Хочешь… перенесем коронацию на день позже? – спросил он неожиданно.

Я подняла на него глаза и кивнула, улыбнувшись. Эйфория еще шумела в венах, как быстрая река. Я вскочила, зашагала по комнате, как будто стены были слишком тесными для меня, как и весь этот мир.

Хафра провел рукой по лицу, стараясь стереть остатки сна и понять, что происходит.

– Нам нужно отправить послов в Аштеррет. Отец уже пытается переманить их на свою сторону. И в Бходихию. Нам нужно выдвигаться на Латтанию как можно скорее. Мы должны напасть первыми. Нам нужно… нужно…

Он прервал меня – поймал за руку, потянув обратно к постели, и я, споткнувшись, села рядом.

– Тише, Наура. – Он взял мои ладони так бережно, будто они были керамическими. – Тише.

Тамэри.

Но я не поправила.

– Я понимаю, ты пережила потрясе…

– Нет! – Я вырвала свои руки, будто обожглась. – Ты не понимаешь!

Он отпрянул не телом – взглядом. Пытался угадать, где проходит та грань, которую он не имеет право перейти.

– Что не понимаю? – спросил тихо. Он не сказал, но было видно, что начал задумываться о моем безумстве. Но я была в порядке. Безумны были все, кроме меня.

– Джеди жив! Я должна вернуться за ним. Я дала слово. Я обещала…

Хафра на мгновение замер. Лишь веки немного дрогнули. Он смотрел на меня долго. И кажется, в этот момент увидел все. И понял все раньше, чем я.

Он чуть отстранился, будто холод вдруг прошел по его плечам.

Потом медленно приложил руку к своей груди.

– Он мой брат. Я тоже хочу вернуть его. И я сделаю это, не только ради тебя, но и ради себя. Клянусь своим сердцем, Наура.

Он не добавил – «во что бы то ни стало», но я знала это и так. Знала по меду в его глазах. По тому, как надрывисто он глотнул воздуха, прежде чем начать говорить.

Я смотрела в его глаза, почти светящиеся, и видела там отражение другого лица. Других глаз.

Я видела в нем Джеди.

Он поцеловал меня, скрепляя клятву. Его губы были теплыми, как и в последний раз, когда они целовали меня. Я позволила этому повториться.

Слуги вошли неслышно, словно ветер между колонн. Один из них нес серебряный поднос с яствами: инжир, лепешки с медом, копчености, гранат, разрезанный пополам, теплое молоко, которое я сразу отставила. Мы ели, не покидая постели, лениво, медленно. Хафра ел осторожно, стараясь не проронить ни крошки, но получалось это у него плохо.

Когда трапеза подошла к концу, я притянула к себе подушку и откинулась, сложив руки на животе. Хафра глянул на меня, довольно, почти нежно. Я сделала знак служанке, молодой, с глазами как у газели:

– Принеси папирус и коллам, – попросила я, не вставая.

Она склонилась в поклоне и двинулась прочь на мягких ногах. Краем глаза я заметила, как Хафра отвернулся, когда другие слуги, не поднимая глаз, забирали посуду, не в силах привыкнуть к тому, что кто-то делает что-то за него. Будто он каждый раз собирался встать и помочь – и каждый раз сдерживал себя.

Когда служанка вернулась, я развернула папирус и начала писать – медленно, тщательно. Краска ложилась густо, от нее пахло смолой. Через пару минут я передала свиток Хафре. Он взял его осторожно и, нахмурившись, прочитал. Уголки его губ дрогнули.

– Что? – спросила я, приподнимаясь на локтях.

– Ты пишешь иероглифами. Как на стенах. – Он ухмыльнулся. – Даже жрецы так не пишут.

Я насупилась.

– А что не так?

Он мягко взял у меня коллам, окунул в краску и, наклонившись, быстро, ловко черкнул несколько строк рядом с моими. Линии были упрощены, знаки – сокращены, но некоторые я легко узнала.

– Вот так мы пишем. Быстро. Видимо, придется учить царицу скорописи, – усмехнулся он.

Я кивнула, тяжело выдохнув, и пальцем указала в начало списка:

– Вот это. Обмажьте ею тело.

Лицо Хафры стало серьезным.

– Я займусь этим прямо сейчас. Все подготовлю как можно скорее.

День был долгим. Служанки вымыли меня водой с приятным ароматом, уложили длинный парик, натерли кожу миррой и надели тончайшее платье с золотыми краями. Потом стражи отвели меня в Тронный зал, прохладный и высокий, где колонны вздымались, как стволы папируса. Я воссела на трон – и до обеда отдавала распоряжения.

Я готовила послов, которые ничего не делали с момента начала правления Небтауи. Говорила с ними сдержанно. Рассказывала про Аштеррет, про Бходихию все, что знала. Составляла вместе с ними послания. Потом просила принести мне свитки с описанием коронации, чтобы быть готовой к завтрашнему дню.

Когда наступило время обеда и слуги начали приносить еду, я попросила, чтобы нашли Хенсу. Стражи доложили, что она ночевала в гареме, и привели почитательницу ко мне. Она вошла бесшумно и поклонилась низко, не как подруга, а как подданная.

– Ты как? – тихо спросила я.

Она взглянула на меня своими призрачными серыми глазами. И я увидела под ними глубокие синяки.

– Меня больше волнуешь ты, Наура, – сказала она. – Да будешь ты жива, здорова и процветающа.

Сердце сжалось. Я не отвела взгляд, но сжала пальцы на троне.

– Ты хочешь вернуться в Институт, – легко поменяла тему я. – Уверена.

Хенса молчала. Она старалась не подавать виду, но я заметила, как расслабились ее плечи, как выпрямилась от радости ее спина. Потом сказала сдержанно, как настоящий воин:

– Я вернусь по первому приказу, моя царица.

– Знаю, – улыбнулась я.

Как же я хотела рассказать ей о своем сне. Она бы поняла меня. Но сейчас это было не так важно, а задерживать ее во дворце мне не позволяла совесть. В Институте она была нужна больше. И хотела быть там больше.

Когда солнце начало опускаться к горизонту, Хафра нашел меня в моих покоях за папирусами с описанием коронации Небтауи.

– Мы готовы начинать, – сказал он мне, чуть запыхавшись.

Маму принесли на ложе прямо во дворец. Я приказала завесить все окна: свет солнца не должен был коснуться тела моей матери. Сегодня я постаралась сделать все возможное, чтобы мама почувствовала себя дома. Бывшая императрица умерла на чужбине, но погребена будет по латтанским традициям.

Я надела самое темное платье, какое было во дворце, и распустила волосы. Ни грима, ни украшений – траур в Латтании никогда не терпел излишеств. Я накрыла голову темной тканью и молчала.

Я не оборачивалась, но знала, что сзади стоял Хафра, приведший толпу лучших плакальщиц в Уасете. Они были одеты в белое – на масерский манер, но мне казалось это не столь важным.

Рядом на пальмовых ветвях лежал funus imaginarium – восковая маска матери, сделанная жрецами по моему приказу. Сама она покоилась на деревянном ложе. На ее груди лежала золотая латтанская монета – плата Харону. Не знаю, где ее нашли, но она была тут.

Я наконец взяла себя в руки и шагнула вперед. Медленно, как того требует ритуал. Хафра подал мне веточку кипариса, и я опустила ее в тлеющий ладан. Тонкая дымка поползла вверх, и кто-то из женщин в зале всхлипнул.

– Vale, dulcissima mater. In memoriam tuam vivam[46], – тихо произнесла я, впервые нарушив молчание.

Позади послышался плач. Сердце ухнуло. Женщины зарыдали, и их вой разнесся эхом под масерскими сводами.

Я подошла и поцеловала восковую маску матери, затем снова посмотрела на мать – по латтанскому обычаю последний взгляд на тело умершего был уделом лишь самых близких. Она оставалась красивой даже с раной на шее и неестественно бледными губами. Я накрыла ее прекрасное лицо тканью. Да, она была не совсем пурпурной, скорее синей, но это был наиболее подходящий из предложенных вариантов цвет. Руки дрогнули, а слезы ручьями потекли по моим щекам.

Хафра вместе со стражами взяли деревянное ложе и понесли. За ними шла я, потом плакальщицы с растрепанными волосами, раздиравшие на себе одежды от горя. Потом шли музыканты с масерскими тимпанами.

В саду был возведен rogus funeralis – погребальный костер. Каменная площадка была усыпана миртом и кипарисом, вокруг – факелы, в центре – ложе, украшенное цветами, маслами, лентами.

Хафра протянул мне чашу с благовониями и, подойдя к ложу, я, как полагалось, полила ими тело. Затем положила в складки ткани плод граната, символ Персефоны, и кусочек лавра, знак вечной памяти. И опустив голову, прошептала:

– Te non obliviscar, mater. Fides et pietas mihi duces erunt[47].

В ушах звенел плач женщин, собравшихся вокруг. Я смотрела на факел, и у меня не хватало сил взять его в руки. Я нашла взглядом Хафру, прося о помощи, он все понял и поднес один из них к матери.

Факел в руке юноши дрогнул, и через миг пламя охватило ткани. Треск масла, запах ладана, яркое зарево огня – тело императрицы отправлялось к богам.

– Vale, vale, vale in perpetuum[48], – выдавила я сквозь слезы.

Напряжение в горле и тяжелое чувство пустоты не давали сказать больше. Я стояла, пока не рухнула последняя дощечка. Пока не погас последний уголек.

Когда все было закончено, уже стемнело. Слуги собрали пепел в шкатулку из слоновой кости, для этого совсем неподходящую, и вручили мне, стоящей над темными остатками костра без движения. После чего мне дали побыть одной.

Я стояла так, ни о чем не думая, прижимая шкатулку к груди. Не знаю, сколько прошло времени, но, когда луна еще освещала землю, я поднялась на балкон и направила свой взгляд на восток. На родину. Я смотрела – не моргая, не дыша, – и внутри все будто замерло.

Familia supra omnia.

Семья превыше всего.

Так говорил отец. Потому что только в семье – корень чести, в семье – бессмертие памяти.

Семья – это то, ради чего я готова строить храмы и рушить города. Не власть. Не лавровые венки. Лишь в память о тех, с кем я ела за одним столом, кого держала за руку, когда было страшно. Кто умирал, чтобы я оставалась жить.

– Я сделаю все, чтобы на Обеих Землях царила Маат, – прошептала я, глядя на небо, хотя лик Амона было уже не видать. – Но навсегда останусь дочерью Роула.

Мне вспомнилась наша библиотека и Онесикрат, читающий мне вслух.

– Omnia quae fiunt vel tolerabilia sunt, vel non; si tolerabilia sunt, sustine; si non, suber[49], – медленно проговаривал он. – Всем нам это предстоит, Наура.

Это было так давно. Тогда я думала, я его понимала.

Еще Онесикрат говорил:

– Nihil tam naturale est quam fidem servare[50].

Не помню, была это очередная цитата или личный вывод грамматика.

Перед тем, как отходить ко сну, я вгляделась в темноту пустыни, но ничего не увидела. А затем тихо, почти беззвучно, произнесла:

– Я скоро приду за тобой.

Ветер поднялся с пустыни, и мое темное платье задрожало, будто кто-то – или что-то – услышал меня.