Руки у нас были связаны веревками за спиной, узлы туго затянуты. Но боли я особо не чувствовала. Колесницы оказались настоящим испытанием. Удержаться на них, не опираясь о край руками, было почти невозможно. Мы подскакивали на каждой кочке, хватались связанными руками за бортик – наверное, только молитвы Хенсы масерским богам удерживали нас от падения.

Амон все еще приветствовал нас жарой с неба, когда нас повезли по улицам Уасета.

Душный воздух дрожал над охристыми плитами, дома с белеными стенами тонули в мареве. На улицах было много народа – торговцы, женщины с большими плошками хлеба на голове, дети. Люди оборачивались, кто-то останавливался. Кто-то складывал руки в позе адорации. Я видела, как одна бритая женщина, глядя на нас, начала молиться, протягивая руки к небу.

Дети бежали вслед за колесницей. Кричали, указывали пальцами. У некоторых на лицах было сочувствие. Другие – просто разглядывали нас, как зверей на празднике Хеб-Сед[44]. Один мальчик выкрикнул мое имя – и это пронзило меня, как копье.

Аккуратные дома знати, громоздящиеся над нищими улочками, контрастировали со зноем и пылью. Колесницы подъезжали все ближе, и наконец перед нами предстал царский дворец.

Огромные гладкие блоки, светлые, почти сияющие под солнцем, сейчас создавали ощущение холода и надменности.

Пол, отполированный чуть ли не до зеркального блеска, отразил наши изнеможденные лица, когда нас ввели внутрь. Не удивлюсь, если это был приказ матери – она всегда любила идеальный порядок.

Стены все также были расписаны сценами побед и триумфов. Но в этой тишине все казалось мертвым. Никто не произносил ни слова. Лишь гулкие шаги наших стражей эхом разносились по сводчатым галереям.

Нас затолкали в покои, предназначенные для наложниц, но не использовавшиеся предыдущим правителем по назначению.

Заброшенное, но богато обставленное помещение. Стены украшали остатки фресок: на одной угадывались женские фигуры, на другой – цветы лотоса. Окна находились высоко, почти под потолком, больше похожие на бойницы. Воздух был полон пыли. На полу – подушки из вытертой ткани и старые циновки. Здесь когда-то давно любовницам царя приносили благовония и фрукты. Нас же бросили тут как пленников.

Стражи один за другим начали быстро выходить из покоев, но прежде, чем они закрыли дверь, я крикнула:

– Дайте мне поговорить с матерью!

Они сделали вид, что не услышали.

Но один из них все же остановился в проеме. Высокий масерец с выдающимися скулами, острым носом, гладко выбритым лицом и кожей цвета полированной бронзы. На его немесе[45] красовался золотой скарабей. Такой я видела на вадже в роковое утро в Институте.

Его челюсть ходила ходуном, как будто он еле сдерживал себя. И все же он посмотрел на меня так пристально, словно пытался что-то передать взглядом.

– Не время для разговоров. Делайте что велят, – резко бросил он.

Но я уловила другое. Что-то было в этом взгляде. Предупреждение? Угроза? Или?..

Он все еще смотрел на меня, когда дверь наконец захлопнулась.

Когда скрежет засова стих, в комнате воцарилась полутьма и странный затхлый покой. Свет из узких окон почти не достигал пола. Только бледные полосы резали воздух, запыленные и тягучие. Мы сидели в полумраке, лишенные не только свободы, но и самого ощущения времени.

Хенса молча села на подушку и прикрыла глаза. Ее губы беззвучно шевелились – она молилась, и я слышала знакомые фразы: она обращалась к Амону.

Я сидела рядом, но не могла сосредоточиться ни на своих мыслях, ни на дыхании. Все тело болело от дороги и от пут. Запястья горели, позвоночник ныл. Но даже физическая боль не могла затмить внутреннее смятение.

Хафра же не собирался сидеть без дела. Он поднялся спустя пару минут после того, как засов щелкнул, и заходил по комнате, как лев в клетке. Его глаза метались, и он закусил губу от напряжения. От этого он стал выглядеть моложе, чем был на самом деле.

– Помогите мне, – прошептал он, наклонившись к нам. – Нужно найти что-то острое. Хоть камень, хоть обломок амфоры. Я не думаю, что за дверью их больше двух. Даже если трое или четверо – мы справимся.

Я молчала.

Хенса медленно подняла голову и прекратила молиться. В ее взгляде скользнула тень тревоги.

– Нет, – сказала я. Четко. Холодно.

Хафра уставился на меня ошеломленно, как будто я ударила его.

– Нет?

Я кивнула.

Он не мог поверить. Он наклонился ближе и присел у моих ног. Его голос понизился, стал сиплым, будто его физически ранил мой ответ:

– Наура, мы не можем ждать. Мы не знаем, куда нас отведут потом. Твоя мать… она ведь не помилует нас. Ты же сама…

Я не дала ему закончить.

– Ты видел, как стражник смотрел на меня?

Хафра презрительно фыркнул, откидываясь назад.

– Ты серьезно? Ты веришь в помощь тех, кто связал тебе руки и бросил во тьму? Он всего лишь пес на цепи, и его цепь – в руках твоей матери.

В этот момент я почему-то ощутила свое превосходство. Мне не нужно было кричать. Моя спина выпрямилась сама собой. Да, я эмоциональна, но в такие моменты мое тело не позволяло мне вести себя так. Мои слова звучали спокойно, сдержанно, с отголоском того достоинства, которое учили сохранять императорскую дочь даже под бичом:

– Легионеры, что вытащили меня с гладиаторской арены, оглушив, тоже не были на моей стороне?

Юноша замолчал. Хенса тихонько улыбнулась и снова прикрыла глаза в молитве.

Хафра заметно отстранился. Он не спорил, но отступил в угол комнаты и больше не смотрел в мою сторону. А я увидела в нем того кормильца с большим мешком зерна и презрением к чужеземцам.

Мы ждали.

Тени на стенах стали длиннее. Сквозь окошки начал сочиться тусклый вечерний свет. Воздух стал холоднее – пустынный климат давал о себе знать. То один, то другой мы засыпали – не от спокойствия, а от истощения. Сон был рваным, тревожным. Мне снился Джеди и голос отца. Я просыпалась от собственного сбитого дыхания.

В какой-то момент засов снова скрипнул. Дверь отворилась. Вошли те же стражи.

Тот, что раньше смотрел на меня – теперь глядел мимо. На его лице застыло равнодушие, убивая мою последнюю надежду. Я почувствовала, как по спине ползет холод. Возможно, я ошиблась. Но я не выдала ни страха, ни сожаления.

Я встала первой без помощи стражей.

– Куда вы ведете нас?

Никто не ответил. За ними был коридор – и в нем все еще царила та же безмолвная торжественность.

Нас повели к главному выходу. Мы шли молча, не сопротивляясь, будто внутренние силы покинули нас, и единственное, что оставалось, – это смириться. Я прикрыла глаза и принялась беззвучно молиться Амону, как не делала никогда.

Когда мы вышли за пределы дворца, закатное солнце ударило в лицо ослепляющим багровым светом, густым, как кровь, и таким же вязким. Это все Нут, поглощающая своего сына, великого Амона-Ра, чтобы потом снова родить его утром. Ослепленная, я зажмурилась и потому не сразу поняла, что мы вышли на дворцовую площадь, полную молчаливых жителей Уасета.

Ни возгласов, ни проклятий, ни молитв – только взгляды. Десятки, сотни, тысячи глаз, смотрящих на нас с разных ступеней, крыш, отворенных дверей, балконов и с площади. Я видела стариков, опирающихся на трости, женщин с детьми на руках, молодых жрецов и слуг, горожан в скромных повязках и жриц в белоснежных одеждах. Их лица были напряженными, будто они боялись вымолвить хоть слово. А ведь тишина в Масерии – звук смерти.

Я представила, что среди них стоит отец Хафры и Джеди. Теперь ему предстояло пережить не только свою любимую жену, но и обоих сыновей. Эта мысль заставила меня на мгновение зажмуриться.

Нас расставили в шеренгу сбоку от входа, и тогда я увидела, ради чего все это было устроено. На бережно подложенных тростниковых циновках возвышался хебет. Его лезвие было окрашено алыми разводами заката.

И в этот момент перед моим взором снова появилась голова Сатседжет. Ее лицо – застывшее, искаженное, с глазами, в которых еще теплилась вера. Ее темные косы. Все в крови и песке. Я резко замотала головой, пытаясь отогнать видение.

Открыв глаза, я обернулась на своих друзей. Губы Хенсы не переставали шевелиться – она продолжала читать молитву, как будто каждое слово помогало ей отогнать смерть. Ее волосы пылали в лучах заходящего солнца, будто пламя агонии уже охватило ее. Хафра стоял, как камень. Его глаза были расширены, он смотрел не на толпу, а только на хебет.

Мое горло уже давно пересохло. Я вспомнила, как пыталась понять, что чувствовала Сатседжет перед своей смертью. Тогда мне казалось, что она чувствовала страх и надежду. Я же ощущала совсем другое. Горечь и стыд за то, что моя глупая смерть – это предательство. Я предала Джеди, оставив его там. И в итоге поступила так же, как мои родители. Я тоже выбрала власть, оставив его умирать в лагере врага.

Я не могла смотреть на людей, собравшихся вокруг нас. Я не могла выносить их молчание.

Онесикрат рассказывал, что в Масерии не принято устраивать публичные казни. Царице Тии и моей матери, видимо, об этом никто не говорил.

Из распахнутых ворот дворца вышла царица, окруженная охраной. По правую руку от нее шла женщина с бритой головой, одетая в простую прозрачную ткань. На ее теле были свежие, еще не зажившие signacula, продолжавшие кровоточить.

Я пригляделась – и на секунду неосознанно улыбнулась. Теперь Супругой бога стала Меритмут.

Я опустилась на колени. Не перед царицей, а перед ней. Хенса упала рядом. Толпа дрогнула – и тоже пала ниц. Краем глаза я заметила, что лишь Хафра остался стоять. Он не отводил взгляда от моей матери.

Царица остановилась перед хебетом. Она подняла руки к небу, и ее голос – высокий, резонирующий, четкий – пронесся над площадью:

– Слушайте меня, жители Уасета! – воскликнула она. – Я – Октавия, супруга Менхеперра и его наследница. Я – мать народа, жена царя, носительница его слова и духа. И я пришла не только судить, но и возродить порядок, нарушенный коварством, изменой и ложью, во имя Маат!

Толпа молчала. Ветер трепал накидку матери. Ее ладонь скользнула по животу – легко, едва заметно, но жест был настолько личным, что мое сердце кольнуло. Когда-то, будучи беременной Лоллианом, она часто делала так, как будто незаметно проверяла: жив ли он внутри. Сейчас ее рука замерла.

– Менхеперра был любимец богов, – продолжала она уже тише, но все так же ясно. – Еще когда он ходил с нами по одной земле, однажды ночью я услышала запах ладана и лотоса. Я почувствовала прикосновение не только Менхеперры, но и божества. Я приняла семя не царя, а Амона. И вот, я говорю вам: я ношу сына от него. Я ношу в своем чреве воплощение Гора.

Шепот пронесся по рядам толпы. Кто-то замер, кто-то вскинул брови. Я видела, как одна из жриц в толпе ахнула.

– И он унаследует не только трон, но и порядок, что я восстановлю. Те, кто встал против него, не останутся безнаказанны.

Голос ее вдруг дрогнул. Совсем чуть-чуть – но я услышала это. Она не могла смотреть на меня. Ее глаза метались по толпе, по небу, но только не обращались на меня.

– Предатели Масерии будут казнены, – медленно произнесла она, будто сама пыталась в это поверить. Ее глаза сверкнули, но я не была уверена, что это были слезы. Я уже ни в чем не была уверена.

Мир застыл. Словно само время на мгновение остановилось, чтобы запомнить этот момент. Ко мне подошли стражники. Они взяли меня под руки – крепко, но не грубо, будто боялись чего-то. Я не сопротивлялась. Шла, как во сне. Сзади раздался крик Хафры. Сердце сжималось, но я боялась обернуться. Хебет был все ближе. Он светился от крови заката, от предвкушения.

Я не думала о смерти. Я думала о ребенке, которого она носила. Предаст ли он свою мать, когда вырастет? Станет ли другим? Или будет таким же, как она – полным решимости, но с сердцем, в котором нет места любви?

Я думала о Меритмут. Верила, что она поможет моей матери мудрым советом. Может, будет помогать и с воспитанием будущего правителя.

Думала о Хенсе с Хафрой. Верила, что они найдут способ спастись.

Снова и снова думала о Джеди. О том, как он смотрел на меня. Как верил в меня. Как спас мою жизнь. Как взял меня за руку во время казни Сатседжет.

Если мне суждено умереть – пусть моя последняя мысль будет о нем.

Я сама опустилась на колени. Колени коснулись пыльной доски, изъеденной временем и кровью. Солнце все багровело и багровело – уже заранее скорбело. Я обернулась в последний раз.

Мать стояла, словно высеченная из камня, но взгляд ее скользнул в сторону. Как будто она не могла смотреть в лицо собственному решению.

Рядом с ней стояла Меритмут. Слезы речным потоком лились по ее щекам, но губы ее не дрожали, а спина была ровной. Я кивнула ей с самой теплой улыбкой, что могла выдавить, и развернулась обратно, не позволяя себе больше оглядываться. Положила голову на отполированное дерево, стараясь не обращать внимания на запекшиеся пятна – напоминания о чужой смерти.

Я глянула в сторону. Хенса молилась. Губы ее шевелились, глаза были закрыты. Она не плакала. Хафра рвался из рук стражников. Он кричал, но слов я не разбирала. Он бросался вперед, но два воина, крепких, с телами, закаленными в боях с Латтанией, удерживали его. Он звал меня. Но было поздно. Я закрыла глаза.

И тут раздался крик. Женский. Пронзительный, рвущийся сквозь все – как сама богиня Исида кричала в час гибели Осириса.

Открыв глаза, я увидела, как Меритмут бросается вперед. Ее лицо было искажено – не гневом, не страхом, а ужасом. В ее руке сверкнул нож.

Лезвие вошло в горло моей матери. И прежде чем я успела осознать, что происходит, кровь хлынула наружу. Мама попыталась зажать рану руками – но в этом уже не было никакого смысла.

Глаза ее наконец нашли меня. Она произнесла одними губами:

– Наура…

Толпа ахнула. Я ринулась вперед.

– Да восстановится Маат! – с надрывом орала Меритмут, снова замахиваясь.

Но вдруг замолчала. Из ее живота наружу прорвалось лезвие – стальной язык, пронзивший тело насквозь. Один из стражей, освободившись от оков оцепенения, подошел сзади и всадил меч, взяв на себя роль палача. Меритмут обмякла. Ее тело завалилось на спину и легло рядом с телом моей матери.

Начался хаос.

Крики, топот, рев толпы, гудение в ушах. Где-то кто-то пытался отдавать приказы.

Я закричала. Слов не было – только животный, раздирающий, бессмысленный звук. Я упала на колени, рядом с их телами. Веревки на запястьях горели – я тянула, терзала их, но все – напрасно.

– Развяжите! – хрипела я. – Развяжите же!

Руки дрожали. Сердце билось в горле, словно хотело выскочить наружу и встать между смертью и ними. Кто-то подбежал сзади и разрезал веревки – поспешно и больно. Кожа на запястьях взвыла.

Я бросилась вперед. Одной ладонью зажала живот Меритмут. Вторую – прижала к шее матери.

Меритмут корчилась, кашляя кровью, но глаза ее не были пустыми. Она смотрела на меня. И тогда ее рука нашла мою и сжала. Она положила мою ладонь себе на сердце. Мама все еще дрожала.

Я не знала, что делать. Молитвы лились из меня, как потоки Хапи – сами собой, будто кто-то подсказывал мне, что надо говорить.

– Да примет тебя Инпу. Да будет очищено тело твое и укреплен дух. Да откроются тебе врата Запада. Да встретит тебя владыка Вечности…

Шум вокруг пропал, и я слышала только себя. Как будто я оказалась с ними в Дуате, и все земное перестало существовать.

– Да не будет заперт твой рот, да не будет остановлено дыхание, да будут слова твои услышаны в Зале Маат. Да последуешь ты за Солнцем, возрождающимся на Востоке… Да обретешь ты имя среди живущих в Вечности…

Я осела между ними. Две женщины, которых я любила – каждую по-своему, – лежали без движения. Тяжелые. Еще теплые. Чересчур тихие.

Я взревела.

Слезы жгли лицо. Грудь сжалась от недостатка воздуха. Я прижалась к лицу матери, взяла его в ладони, как когда-то она брала мое. Поцеловала в лоб, не в силах вымолвить больше, чем:

– Мама, я не злюсь… Пожалуйста… мама…

Чьи-то руки вцепились в мои плечи и оттянули прочь. Я заорала, как взбешенное загнанное животное. Пыталась вырваться, ногтями цеплялась за воздух, за ткань, за кровь, за то, что уже нельзя было спасти.

– Оставьте меня! – хрипела я. – НЕ ТРОГАЙТЕ!

Но руки держали крепко. Мужские, горячие. Я услышала дыхание, почувствовала знакомый запах зерна. Хафра.

– Прекрати, – громко сказал он, тяжело дыша. Его голос был не резким, скорее ломким. – Прекрати, Наура. Они… они мертвы. Ты не сможешь… ты не вернешь их.

Я подняла голову. Наши глаза встретились. Его зрачки были расширены, взгляд – темнее ночи. В нем плескалось что-то, чего я раньше не видела.

Гнев – не на меня, а на мир, что позволил всему этому случиться. Беспомощность, с которой он не мог справиться. И крик – беззвучный, глухой, у которого не получалось вырваться наружу. О том, что он не даст меня унести этой бездне.

Он смотрел на меня так, как смотрят на берег, до которого нет сил доплыть.

Я обмякла.

Хафра крепко обнял меня, прижал к груди, укутал собой. Одна его рука лежала на моей голове, вторая – на спине. Он гладил меня так, будто хотел вобрать мою боль в себя.

– Наура, – прошептал он. – С ними все будет хорошо. Они уже во власти Инпу. Они все равно тебя сейчас не услышат.

Я начала всхлипывать. Сперва тихо. А потом – разразилась рыданиями, тяжелыми, громкими, бесстыдными. Я вцепилась в его руку, прижималась щекой к его груди.

– Убей меня, – шептала я. – Пожалуйста… убей… Убей меня…

Но он продолжал молча обнимать меня, удерживать на этом свете.