– Surgite, tyrones![36] – раскатился чей-то бас, глубокий, как бой тимпана.

Рука Джеди, на которой я уснула, дрогнула; я поднялась, протирая глаза. Первая утренняя полоса света пробивалась сквозь открытый вход в шатер и разрезала сумрак. На щеках Джеди отросла легкая щетина – смешная и трогательная, если забыть, где мы находились.

– Пять минут на сборы! – продолжал тот же голос. – У выхода получите обмундирование и cālīgae[37]. Переодеться – бегом!

Казарма вспыхнула движением. Вдоль рядов, где еще минуту назад дремали полсотни мужчин и пара женщин, поднялась мгновенная буря: скрежет ремней, лязг пряжек, короткие шепоты на латтанском, аштерретском и масерском. Каждый знал свое место: пожилые воины – лица изборожденные, загорелые – двигались неторопливо, но безошибочно. Рядом вертелись новобранцы: худые юнцы по большей части из окраин Аштеррета, всполошенные парни из Сабраты, один рыжеволосый непонятно откуда – его светлые глаза метались по сторонам, будто он проснулся в клетке. Он чем-то напомнил мне Хенсу.

Мы с Джеди встали в очередь за обмундированием. Она змеей тянулась к двум фигурам в форме, которые бросали на вытянутые руки кожаные нагрудники. Их движения были четкими и быстрыми, так что наш черед подошел скоро.

– Вот тебе и доброе утро, – буркнул Джеди, отходя с формой в руках.

Мне в руки сунули loricae muliebres[38] – удивительно, что они нашлись. Такие нагрудники встречались редко: в Роуле их изготавливали по личному приказу отца, для моих тренировок в сферистериуме.

Мы вернулись к своим кроватям, чтобы переодеться. Никакого личного пространства, но мне было все равно. Кожа доспеха была прохладной. Затягивая пряжки, я разглядывала остальных. Единственная женщина, помимо меня: высокая, сухощекая, с выбритым затылком и темными символами на лодыжках, шее и груди.

Мы молча собрались и вышли на плац. Форма на Джеди сидела как влитая, и я подивилась этому столкновению двух миров – Масерии и Латтании – в моей голове.

Утреннее солнце только поднималось. Перед строем – тот самый префект, что будил нас. Это был Марс во плоти: лицо продолговатое, жесткое, со шрамом, тянущимся от виска к подбородку. Он поправил короткий кожаный cingulum militāre[39]. На его поясе был старый гладиус с серебряной насечкой «LEG II ADI».

– Hodie fidem probabitis[40] Латтанской империи и ее императору! – гремел он, обходя строй. Примятая его сапогами трава больше не поднималась.

Империи? Я машинально взглянула на Джеди. Ни один мускул у него не дрогнул.

– Разбиться по парам! Через десять минут выступаем! – отрезал префект.

Колонна построилась. Мы с Джеди, не совещаясь, встали вместе. Краем глаза я заметила, что мой напарник слегка хромает.

Нас вывели из окраин на извилистые переулки Лептиса. Мы шагали в ногу, без оружия – броня скрипела, ремни резали плечи, в ушах стучало напряжение. Никто не говорил, куда мы шли. Лишь редкие выкрики префекта задавали темп.

Мы шли долго. Затем нас рассадили по повозкам, запряженным лошадьми, и мы ехали еще дольше. Волнение не уходило из-за неизведанности. Джеди ощущал это и, когда мог, сжимал мою руку.

Когда нас высадили рядом с гладиаторской ареной – мое сердце ухнуло.

– Мы справимся, – тихо сказал Джеди, сжимая мое плечо. – Что бы ни было – мы вместе.

– Вместе, – прошептала я, чувствуя дрожь в ногах.

Я не переживала за себя. Меня готовили к этому всю жизнь. Я переживала за него.

Когда нас снова построили в колонну и повели по склону вниз, под арену, я все еще надеялась, что это учения. Может быть, суровая проверка, древний ритуал, традиция вступления в корпус. Но запах говорил об обратном.

Запах невыносимо человеческий: смесь закаленной стали, кожи, кислой крови и гари – все это словно давно въелось в каменные своды. Пространство под ареной напоминало катакомбы: туннели, лестницы, решетки, загонные перегородки из дерева, укрепленные железом. Мы прошли через узкий коридор, в котором голова едва не задевала потолок, и оказались в глубокой подземной нише, где отсыревшие стены были исписаны царапинами, знаками, именами, иногда с датами – возможно, датами смерти.

– Intro gladiātōrium… – пробормотал кто-то из новобранцев, и голос его затих под хрипом цепей.

Нас разбивали по двое и заводили в узкие клетки: это были камеры ожидания, cellae armātōrum, в которых гладиаторы сидели перед выходом на арену. Двери с железными засовами, сколоченные из тяжелых досок, захлопывались со звонким звуком – и на секунду я почувствовала себя животным.

Мы с Джеди оказались в одной такой камере. Внутри был только потускневший факел и атмосфера безнадежности. Я думала сесть на пол, но от него несло навозом. За соседней решеткой мы увидели ту же женщину с выбритым затылком. Ее напарником оказался бородатый воин из верховьев Идигны – плечистый, с боевыми ожогами на щеке. Если приглядеться, можно было заметить, что они очень похожи.

Нам ничего не сказали, просто закрыли нас и ушли. Оставалось только ждать.

Сначала в тишине. Потом среди нарастающих звуков с арены. Звон металла о металл, крик, вой, рев толпы. По звукам это были не театральные схватки, а настоящие бои – быстрые, жестокие. Кричали по-настоящему. Кости ломались с характерным хрустом, который угадывался даже под землей. Хотя, может, это было лишь мое воображение. Когда я услышала, как кто-то, срывая голос, выкрикивает проклятия, то не удержалась и начала нервно ходить по клетке.

Каждая пара уходила, терпеливо дождавшись своей очереди. Каждый раз за ними захлопывались засовы, открывались верхние ворота – и спустя несколько минут приходили за новыми бойцами. Обратно никто не возвращался.

Джеди молчал. Он стоял напротив меня, прислонившись к стене, и не отводил взгляда от решетки.

– Как думаешь, что там будет? – тихо спросил он. – Нас вооружат?

– Думаю, мы будем бороться против какого-нибудь животного. Льва, например, – высказала свое предположение я. – Конечно, вооружат. Главное в гладиаторских боях – зрелищность.

Он кивнул. Наверху взревела публика. Кто-то кричал:

– Ignem! Ignem![41]

И так я поняла, что на арене кого-то жгут. Либо я и правда почувствовала этот омерзительный запах, либо это в очередной раз разыгралось мое воображение.

Разъяренный гул толпы. Шаги. Раздался голос префекта:

– Следующие. Клетка девять. Пара – выйти.

Сердце забилось под доспехом, а в глазах потемнело. Джеди подошел к выходу первый. В его взгляде не было страха, и это меня пугало больше всего остального.

– Готова? – спросил он.

– Да, – соврала я.

Засов скользнул. Решетка дрогнула.

Солнце уже било под своды – значит, солнце стояло в зените. Джеди взял меня за руку, и мы вышли в самое пекло.

Лучи ударили в лицо. Светило отражалось от песка и беленых стен амфитеатра, и на миг меня ослепило. Шум был такой силы, что показался мне землетрясением – гул множества голосов, крик, хлопки, улюлюканье. Жажда крови.

Гладиаторская арена была больше, чем казалась мне сверху. Она не выглядела как простое поле боя – это было похоже на сакральное пространство, тщательно продуманное место ритуала насилия. Эллипс амфитеатра, обрамленный высокими трибунами, был утоплен в землю; стены – выложены тесаным побеленным камнем. Под ногами – песок, перемешанный с мелкими обломками древесины и высохшей кровью, которую уже не могли вымыть ни дожди, ни время.

Но было и кое-что, чего я не видела никогда. На песке, как в военном лагере перед раздачей, было разложено оружие. Короткие мечи – gladii hispanienses, острые и красивые в своей смертельной лаконичности, ножны. Прямоугольные щиты – scuta, явно старые, с вмятинами и жирными следами на ручках. Разбросанные копья, будто их бросили с досадой.

Ни одного зверя. Ни клеток, ни рева хищников, ни запаха животных. Только зрители.

На секунду я выдохнула. Мы хотя бы не безоружны.

– Возьми гладиус и щит. Я поищу стрелы, – сказала я, сильнее сжав руку Джеди. Он кивнул – сдержанно, как настоящий легионер. Мы двинулись в разные стороны в поисках оружия. Лук я так и не нашла, но взгляд наткнулся на пилум – латтанское метательное копье, рассчитанное на то, чтобы пригвоздить врага. Я схватила его, затем гладиус, посмотрев на Джеди. Он нашел шлем с закрытыми щеками. Это внушало мне спокойствие.

Мы снова оказались рядом. Джеди снял шлем и попытался надеть его на меня – как если бы это был не доспех, а оберег.

– Не надо, – сказала я, засовывая гладиус в ножны и хватая его за предплечья. Руки его дрожали.

– Единственное, что прошу, – продолжила я, – не лезь на рожон. Я хочу, чтобы мы ушли отсюда вместе. А потом… потом найдем способ вернуться в Уасет.

Он кивнул, не сказав ни слова. Поцеловал меня в щеку – быстро, по-детски – и вновь надел шлем.

– Вместе, – как заклинание, повторил он.

Мурашки пробежали по телу. Я была благодарна, что он не спорил, и опять обрадовалась тому, что взяла его в этот неудачный поход. Я подняла взгляд вверх – на tribuna magistratuum – ложу высокопоставленных. Там, под пурпурным навесом, сидел он. Мой отец. Его улыбка была полна удовлетворения, как у голодного гурмана, которому подали блюдо по вкусу. Я отвела взгляд, чтобы он не увидел ненависти в моих глазах.

К нам медленно приближался судья, вероятно, отставной гладиатор, как это часто бывало. Его шаги были размеренными, глаза – бесстрастными, один – мертвенно-белым. Он остановился на расстоянии вытянутой руки.

– Бой насмерть, – сказал он сухо. – Победитель принимается в Legio V Alaudae[42]. Если через десять минут никто не умрет – убьют обоих.

Я замерла. Смысл слов стал понятен не сразу. Я ждала, что откроются ворота и появятся враги, но никого не было.

Толпа загудела, словно почувствовала мой внутренний слом. Я перевела взгляд на подслеповатого судью. Он посмотрел на нас двоих, убедившись, что мы все поняли, и кивнул.

– Время пошло.

Пилум выпал из моей руки, и песок беззвучно принял его.

Я обернулась на Джеди. Он снял шлем и отбросил его подальше. Жилка на его шее пульсировала. Глаза метались по моему лицу. Кажется, он догадался, что сказал судья, не понимая латтанского.

– Наура, нападай, – сказал он тихо, но твердо. В его голосе исчезла та небесная ясность, присущая масерцам. Присущая ему. Глаза потемнели. – Убей меня.

Я отшатнулась. Это невозможно. Не может быть.

– Нет-нет, должен быть другой выход…

Судья уже отошел, соблюдая безопасную дистанцию.

– Возьми себя в руки! – прикрикнул Джеди. – Ты же воин!

Он сжал меч крепче и бросился на меня. Я успела увернуться, едва вытащив гладиус из ножен.

Мы не сражались всерьез. Ни один из нас не наносил смертельного удара. Лезвия звенели, скользили по щиту, царапали кожу доспеха. Я падала и вставала. Он падал, и я подавала ему руку. Мы бились, как актеры. Но толпа не хотела представлений. Она хотела крови.

Скоро раздалось глухое уханье. Pollice verso. Большой палец вниз. Требование смерти.

Песок хрустел под сандалиями. Джеди, обернувшись на ревущие трибуны, споткнулся на ровном месте. Пилум, лежавший у его плеча, чудом не задел его затылок.

Я замерла над ним – меч занесен, дыхание рвет грудь. Джеди поднял взгляд, и странная улыбка облегчения распустилась на его губах.

– Да будете вы живы, процветающи и здоровы, царица, – прохрипел он, тяжело дыша.

Все внутри оборвалось. Соленая пелена застилала глаза. Я не смогу. Ни за что.

И тогда он обхватил лезвие руками. Металл вошел в плоть его ладоней. Алая кровь потекла по лезвию, обвивая гравировку. Она текла по его предплечьям, капая на песок и его нагрудник. Он тянул меч к себе, к горлу. Я вскрикнула, выдергивая клинок, и он закричал от боли. Я зажмурилась. Глаза защипало.

В отчаянии я схватила пилум. Я сжала древко, направив оружие на Джеди. Он скорчился от боли, пытаясь обнять свои руки, и мое сердце обливалось кровью вместе с ним. Я развернулась к верхним ложам. Там, под пурпуром балдахина, возвышался отец – хладнокровный небожитель. Он смотрел вниз, словно доигрывал в уме шахматную партию, где мы были пешками. Но, зная его, я осознавала, что он не понимает, что я делаю. В подтверждение моих слов его брови нахмурились.

– Мы уйдем отсюда вместе, – прошептала я Джеди и метнула пилум.

Свист, кровь, удар об пол. Фигура, еще мгновение назад величественная, скрылась в нише ложи. Верхний ярус захлебнулся криком: одни визжали, другие ругались, третьи смеялись, кто-то рвал тоги и спотыкался, пытаясь сбежать.

Я рухнула на колени к Джеди и инстинктивно запихнула меч, лежащий рядом с ним, в ножны. Он дрожал, бледный, губы посинели.

– Что ты наделала? – выдохнул он. В глазах – ужас и… удивление?

– Мы уходим. – Я перекинула его руку себе на плечи; он был тяжелый, будто за эти минуты вобрал весь песок арены.

Я знала короткий ход – потайной скат, по которому приносили реквизит; когда-то в детстве отец показывал любознательной мне все подпольные тоннели, чтобы похвастаться устройством амфитеатра. Надо было только воспользоваться паникой.

Но едва мы сделали десяток шагов, двое легионеров в чешуйчатых панцирях перехватили Джеди и вырвали его из моих рук. Руки его соскользнули по моему запястью, оставляя красные следы.

– Нет! – Мой крик пронзил рев трибун. – Нет! Джеди!

Я метнулась, ударила стража локтем в подбородок, но другой схватил меня сзади. Еще двое налетели и заломили мои руки. Приглушенный голос под шлемом зашипел:

– Не сопротивляйся, во имя Амона, для твоего же блага…

Слезы, кровь и песок смешались. Рот был полон горечи. Я вывернулась, пытаясь добраться до Джеди, – но рукоять гладиуса ударила в висок. Мир качнулся, арена; последнее, что я увидела, – это как Джеди, удерживаемый двумя легионерами, из последних сил кричит мое имя.

Песок встретил мое лицо шершавым, обжигающим поцелуем. И мгла сомкнулась, жесткая, как ладонь палача.