Нас по очереди переправляли на другой берег на тростниковых ладьях. Воздух на берегу Хапи был все так же пропитан ароматом разогретого солнцем папируса и преющего ила. Девушки оживленно переговаривались, делясь радостью предстоящей встречи с семьей. Их смех перекликался с ударами воды о борта лодок, с тихим шелестом зеленой растительности на берегу.

Многие девушки сплели себе венки из лотоса или папируса и возложили на головы, словно диадемы, инкрустированные драгоценными камнями. У некоторых хенеретет в руках были синие лотосы, и они сжимали их так крепко, будто боялись, что цветы выпадут и утонут в мутной воде, когда они будут садиться в лодку.

Девушки из ифаат, хесит и щемант – танцовщицы, музыкантши и певчие – облачились в полупрозрачные платья, легкие, как дуновения ветра в саду Института. Все изгибы их тел просвечивались сквозь ткань, но ни одна из них не смущалась – напротив, они двигались свободно, не скрывая своей наготы. Узкие пояса с золотыми колокольчиками звенели при каждом движении, и ожерелья, серьги, браслеты на запястьях и лодыжках, сталкиваясь друг с другом, вторили нежному звуку. На всех их украшениях были выгравированы изображения женщины с коровьими ушами. Хатхор – богиня любви, опьянения, радости и танцев. Ее же лик золотился на систрах – масерских музыкальных инструментах, похожих на удлиненные погремушки. Когда девушки случайно ими встряхивали, раздавался заливистый звон. Если бы этот звук был цветом, он бы точно отливал золотом.

Я нашла взглядом Ярет. Она стояла чуть в стороне, рядом с Сифен, которая что-то шептала ей на ухо, наклонившись так близко, что губы почти касались ее щеки. Легкая ткань платья Сифен липла к телу, подчеркивая каждую косточку: острые ключицы, впалый живот, ребра, проступающие под тонкой кожей, линии, вырезанные ножом – хрупкость, застывшая в напряженной позе. Ярет, словно почувствовав мой взгляд, подняла глаза. На мгновение – всего лишь на мгновение – наши взгляды встретились. И в этом коротком миге было презрение, разочарование, недоумение – все то же, что я ощущала и от нахождения рядом с тем юношей-кормильцем. Да и не только с ним – с большинством масерцев. Ярет отвернулась почти сразу, будто даже этот мимолетный взгляд был для меня слишком великодушен.

Многие из хенеретет надели длинные белые хитоны, перехваченные поясом, покрытым сакральными символами. У небритых девушек волосы были тщательно расчесаны или заплетены в тоненькие косы, а запястья украшены золотыми браслетами, на которых играли ослепляющие солнечные блики.

Первая на лодку ступила Супруга бога. Поверх ее льняного одеяния на плече лежала леопардовая шкура, на талии был затянут лазуритовый пояс, испещренный иероглифами. Венок из синих лилий покоился на бритой голове, а signacula на солнце казались не черными, а сине-зелеными. Ее взгляд был спокоен, как всегда, но сегодня в уголках губ таилась тень улыбки – легкая, едва заметная, но все же теплее, чем на Распределении.

Мы с Хенсой оказались в одной ладье. Тростниковый борт был влажным от брызг, а вода у наших ног медленно покачивалась, дробя солнечный свет на мелкие, дрожащие искры.

Лодочник, загорелый мужчина в льняной набедренной повязке, молча ждал, пока мы и еще одна из хенеретет займем свои места. Он ни разу не взглянул на своих спутниц, опустив глаза на водную гладь. Его кожа лоснилась от масла, по торсу и рукам бегали солнечные блики. Когда все устроились, мужчина уверенным движением оттолкнулся от берега, и ладья мягко пошла вперед, оставляя за собой расходящиеся круги.

Веснушки Хенсы сегодня казались ярче, а волосы пушились сильнее обычного, будто напитались солнечным светом. Она была бледнее своих соотечественников, но здесь ее принимали как свою, и она держалась так, будто всегда принадлежала этому месту. Только сегодня простота облика отличала ее от других девушек: повседневное платье мягко струилось по телу, а на плечах лежала льняная накидка, окаймленная золотой лентой.

– Возьми свою тоже, – настойчиво посоветовала она, когда я вернулась в комнату после тщетных попыток смыть с себя запах ила.

Но я тогда лишь кивнула и вскоре забыла. Пока Хенса суетливо собиралась на Праздник Прекрасной Долины, я лежала на своей постели, позволяя тревожным мыслям заполнить голову. Целый день я выстраивала в уме планы побега и мести, и среди них не нашлось места заботе о внешнем виде.

Однако веки густой черной краской я все же подвела. Хенса уверяла, что так я смогу узреть больше. Позже я заметила, что так сделали все: глаза музыкантш и танцовщиц были подчеркнуты темными линиями, а щеки были тронуты румянами, словно лепестками мака.

– Почему ты не в нарядных одеждах? – Я сидела слева от девушки и разглядывала ее простое платье.

– Нам с тобой не положено, – ответила она. – Мы еще не жрицы. Сначала нужно сдать экзамен, когда будем готовы.

Она чуть сощурила глаза, глядя на приближающийся берег. Губы ее влажно блестели от масла, нанесенного перед выходом, а кожа источала тонкий аромат ладана.

На том берегу уже собралась толпа. Простые люди теснились у самой воды, затаив дыхание в ожидании.

– Что ждет нас на том берегу? – спросила я, наклонившись к соседке.

Она обратила на меня взгляд своих серых глаз, и в ее взгляде вспыхнуло возбуждение – будто только и ждала, когда сможет поделиться этой историей.

– Каждый год, когда солнечный диск Ра поднимается все выше, а воды Хапи наполняются жизнью, наш великий Амон, владыка небес и земли, покидает свой храм в Карнаке… – начала она, понижая голос, словно раскрывала мне тайну, доступа к которой у простых смертных не было. – Он отправляется в путешествие на Запад, туда, где покоятся наши предки, туда, где закат солнца встречается с миром мертвых.

Я с трудом удержалась от нетерпеливого вздоха. Запад. Мир мертвых. Как будто души умерших действительно гуляют там, среди песков, ожидая, когда жрецы очередного бога устроят им представление. Услышал бы это мой грамматик Онесикрат, умер бы со смеху.

– Его золотая ладья пересекает священные воды, и весь народ Уасета склоняется в молитве, – продолжала Хенса, не замечая моего скептического настроя. – Мы осыпаем путь цветами, воскуряем благовония, играем на систрах, танцуем и поем, дабы боги услышали нас! Жрецы ведут Амона к древним гробницам и храмам, где он дарует усопшим новую жизнь в загробном мире.

Ладья чуть качнулась, и мне на ступни плеснуло холодной водой. Я поморщилась. Хенса ненадолго замолчала, будто проверяя, понимаю ли я всю торжественность момента. Мне нечего было сказать, но ее воодушевление требовало отклика.

– День поминания мертвых, значит? – уточнила я.

– Но не думай, что это день скорби! О нет! – В ее шепоте слышались высокие нотки убежденности. – Это время великого единения живых и мертвых! Мы приносим к усыпальницам дары и устраиваем пиры прямо у гробниц, ибо в этот день души предков приходят к нам. Мы пьем вино, танцуем, поем гимны богам и радуемся, ибо Амон благословляет нас!

Души предков. Я невольно огляделась. Вода в реке колыхалась, отражая солнечный свет, над крышами домов вились ленивые потоки ладана, воздух дрожал от зноя. И ни единой души. Только живые люди, жадные до праздника и благосклонности богов.

– Когда же ночь опускается на пески, наш владыка возвращается в Карнак и мы с факелами провожаем его в путь, – продолжала Хенса.

Лодка ударилась о причал, и я схватилась за борт от неожиданности.

– Он уходит, но его благодать остается с нами, пока солнце снова не взойдет над Масерией, – закончила она с каким-то торжественным спокойствием.

Я кивнула, не находя нужных слов. Слава богам, времени на ответ не было.

Пока остальных переплавляли с другого берега, я решила пройтись вдоль воды. Иногда я ловила себя на том, что хмурю брови, и старалась разгладить их пальцами. Восторженность Хенсы заставила меня задуматься.

У меня дома тоже был похожий праздник. Хотя это скорее не праздник, а долг, который нельзя игнорировать. Паренталии – дни, когда Роул замолкал. С тринадцатого по двадцать первый день фебруариуса город вымирал: не праздновали свадьбы, не звучали жертвенные гимны, никто не надевал венков. Мы все живые – но в эти дни мы принадлежим мертвым.

В первый день Паренталий весталки приносят жертву богине Весте. Огонь в ее храме – это связь между прошлым и настоящим, между предками и нами. В этот же день мой отец – император – каждый год отправляет дары на могилы наших предков. Сенат и народ ждут его жеста: если он чтит умерших, значит, Роул остается под защитой их теней.

Каждый день мы приносим простые дары – цветы, вино, хлеб, иногда немного соли. Предки не требуют золота, они хотят памяти. Я надеваю темные одежды без украшений, как и все женщины, и мы идем к усыпальнице рода, где похоронены наши бабушки, прадеды, те, чьих лиц я никогда не видела, но чьи имена знаю наизусть. И каждый раз я тихо шепчу слова поминовения, надеясь, что тени слышат.

В детстве, пока я не потеряла веру, я очень боялась. Если кто-то из рода умер несправедливо, если его не похоронили как должно, его тень может прийти обратно – как неспокойная лявра или же как мстительный ман.

После недели скорби всегда приходит Каристия – день примирения среди живых.

Обычно мы собирались в гостиной нашего дворца, но теперь не в печали, а чтобы отпраздновать за ужином единство семьи. Но торжественный ужин проходил не так весело, как обычно, – мир мертвых только отпускал нас, и мы еще не до конца возвращались в мир живых.

Но имело ли все это смысл?

Я с детства знала, что мой отец властвует не только силой, но и благосклонностью богов. Он был не только императором, но и Великим понтификом. Жрецы провозглашали его избранником Юпитера, толкователи знаков говорили, что сами небеса подтвердили его правление. Но чем старше я становилась, тем отчетливее понимала: все это – игра.

Я видела, как жрецы ждали, пока отец даст им знак, прежде чем объявить, что жертва принята. Я слышала, как авгуры меняли свои прорицания, если политический ветер дул в другую сторону. Я смотрела, как толпа клялась в верности богам, но тут же шепталась в углу, решая, к какому богу обратиться, если Юпитер вдруг отвернется от Латтанской империи.

Если Юпитер – отец богов и людей, почему он позволяет великим городам падать, а целым народам исчезать? Почему он допустил захват нашей империи масерцами? Почему он допустил то, что я сейчас нахожусь в чужой стране, преданная собственной семьей?

Почему, если молитвы так важны, даже в храмах их читают бездумно, монотонно, едва двигая губами? Почему боги, которых я должна чтить, так похожи на нас – жестоки, капризны, требовательны? Если они такие же, как мы, значит ли это, что они – лишь отражение наших желаний и страхов?

Я всегда понимала, что, если скажу это вслух, меня осудят. Ведь не верить в богов – значит отвергать саму Латтанию, потому что наша империя стояла на их покровительстве. Но чем больше я думала, тем яснее понимала: вера – это не знание, это лишь удобная иллюзия. Крах моей родной страны лишь подтверждение этому.

Вначале мне было страшно. Если боги – просто выдумка, получается, после смерти ничего нет. Значит, нет справедливости для обиженных, нет награды для благочестивых, нет наказания для тех, кто обманывает и предает.

Но потом стало легче. Мне больше не нужно было искать знаки на печени жертвенного быка, бояться темных предсказаний, заискивать перед капризными божествами. Я осознала, что сама могу вершить свою судьбу и больше не чувствовать себя пленницей невидимых сил.

И все же я оставалась дочерью императора. Каждый вечер я молилась и каждое утро вставала на рассвете, снова совершала все положенные ритуалы, снова хранила латтанскую веру. Потому что таков мой долг.

Отец всегда хотел сына. Но родилась я. Поэтому с детства мне пришлось быть не только чистой девой, но и верным воином – тем, кто не ропщет, не боится боли, не знает сомнений в своем правителе. Тем, кого в конце истории так легко оказалось предать.

Я уже подходила обратно к толпе, но на секунду отвернулась, смахивая с щек соленые слезы. В груди жгло, внутри меня догорал угасающий огонь. Перед глазами вставало лицо отца – суровое, неизменно спокойное, словно высеченное из камня. Он был строг, требователен, но все же любил нас… любил меня. Разве нет?

Я моргнула, прогоняя слезы, но мысль не уходила. Если любил – то почему предал? Может, все это ложь? Может, он никогда не бросал нас? Может, это просто клевета, чтобы ослабить меня?

– Наура?

Я обернулась.

– Меритмут просила найти тебя, – сообщила Хенса, осторожно подходя ближе. – Пошли, скоро все начнется.

С этими словами она взяла мою ладонь и потянула сквозь толпу в первые ряды.