Прошли часы с тех пор, как я оставил ворота позади, углубляясь все дальше в темное сердце Подземного мира.

На душе тяжелее с каждым шагом, а мысли вновь и вновь возвращаются к Хейзел и смерти ее отца. С закрытыми вратами и человеком, который даже не осознает, как оказался здесь, я не уверен, что найду ответы, которых ищу.

И что те, кто ими владеют, согласятся поделиться, не требуя высокой платы.

Но я должен попытаться, ради Хейзел.

Я останавливаюсь, тени рядом вспыхивают в отвращении, и, когда над головой раздается крик птицы, деревья внезапно начинают сдвигаться вокруг меня.

Мгновение спустя земля под ногами оживает, и я вижу, как передо мной медленно проступает узкая тропа. Камешки на ней мягко светятся, словно указывая путь.

Я глубоко вдыхаю, сжимаю кулаки и заставляю себя сделать шаг вперед.

С меня довольно этого мира. Довольно так называемых богов, что обитают здесь, и их детских игр.

И все же я иду по пути, которого избегал всю жизнь, по пути, на который поклялся никогда больше не ступать.

Я знаю, куда он ведет, и почти готов развернуться назад. Если бы не Хейзел, я бы так и поступил… Но это ради нее.

Ради нее и ради нас я готов спуститься в самые глубины ада.

У меня нет выбора, кроме как встретиться лицом к лицу с теми, кто ждет в конце этого пути.

Мойрами.

Хранительницами самой судьбы.

Некоторые зовут их Судьбой, другие же вовсе отказываются произносить их имена. Это древний страх живет в смертных, будто стоит только назвать их, и они придут. Будто этим можно потревожить трех старух, что прядут нити судеб между своими пальцами.

Одно их движение – и целая жизнь может измениться.

По крайней мере, так считают.

На деле же все всегда сложнее, чем позволяют себе признать смертные.

Тем не менее в Подземном мире нет существ могущественнее. Даже Аид преклоняет перед ними колени, ведь именно они позволяют ему править остальными.

Я мрачно усмехаюсь при мысли о том, что снова увижу их.

И все же продолжаю идти.

Мойры – стражи душ, одни из немногих существ, кого я не способен убить… И одни из немногих, кто даже не скрывает своей ненависти ко мне.

Мало кто осмеливается перейти им дорогу, а те, кто осмеливаются, редко доживают до момента, чтобы рассказать об этом.

Я же провел всю жизнь, нарушая их планы. Каждый раз, когда заключал сделку со смертным, каждый раз, когда оттягивал неизбежное для тех, кто был достаточно глуп или храбр, чтобы прийти ко мне, я шел против них. Скручивал, рвал, запутывал их тщательно сотканные нити судеб.

Нет сомнений – они не будут рады увидеть меня снова.

Пока я продолжаю спускаться по узкой тропе, в голове мелькают воспоминания о нашей последней встрече. Мягко говоря, она не была приятной. Они потребовали цену за свое знание, цену, которую я тогда не готов был заплатить.

Но в этот раз… у меня нет выбора. Мне нужны ответы, а они здесь единственные, кто может их дать.

Путь постепенно превращается в лабиринт, поднимаясь все выше по склону горы. Камешки под ногами светятся все ярче, в то время как все вокруг становится лишь темнее. Появляются ответвления, почти неразличимые, ведущие в стороны и такие коварные, что любое более слабое существо неминуемо свернуло бы с пути.

Я посылаю вперед свои тени, чтобы разыскать путь, даже когда он старается ускользнуть от меня. Они не желают, чтобы я нашел их обитель, но им меня не остановить.

Воздух становится густым, пропитанным присутствием Мойр, он окутывает все вокруг зловещей аурой, как тяжелым плащом. Я ощущаю, как острые, невидимые глаза следят за каждым моим шагом.

Некоторые принадлежат тем, кто обречен вечно блуждать здесь в наказание за попытку пойти против Мойр. Другие – создания самих Судеб, их глаза и уши в этом мире и за его пределами.

Чем ближе я поднимаюсь к вершине, тем ощутимее становится их власть. Впереди вырастает дерево – древнее, черное, с голыми ветвями, извивающимися во все стороны. В его стволе зияет арка, словно пасть, готовая проглотить любого, кто осмелится войти.

На ветвях, едва различимых в мягком свете тропы, сидят, склонив головы, трехглазые вороны и щебечут между собой.

Их глаза-бусинки блестят в полумраке, следя за каждым моим движением. Я стараюсь не обращать на них внимания, хотя тяжело не заметить, как несколько птиц срываются с ветвей и исчезают во мраке, чтобы предупредить своих хозяек о моем приближении.

Когда я прохожу под деревом, абсолютная тьма сменяется мягкими тенями ночи. Знак, что я близок.

Или же, напротив, они уже знают, что я здесь, и приближают мою встречу с ними.

Челюсть сжимается, воля крепнет. Я иду дальше, пока передо мной не открывается поляна. На ней небольшое жилище, словно вырубленное из самой горы. Камни грубо уложены, стены покосились, и все же дом держится, вися на самом краю утеса, откуда открывается вид на весь Подземный мир. Отсюда Мойры наблюдают за судьбами богов, чьи жизни они переплетают и обрывают, словно нити на своем ткацком станке.

Это место далеко от пышных дворцов богов, но идеально для Мойр.

Им ведь нужно лишь одно – власть.

Мои тени поднимаются вокруг меня вихрем, предупреждая, что не стоит недооценивать силу существ внутри этого дома. Я чувствую, как по спине ползет тревога оттого, что не знаю, что они могут потребовать от меня.

Но отступать уже поздно.

Когда я подхожу ближе, в каменной стене медленно появляется трещина, постепенно расширяясь, чтобы впустить меня.

Я оглядываюсь на деревья, усыпанные воронами, что все еще наблюдают за мной, а затем всматриваюсь в кромешную тьму прохода.

Даже мои собственные тени не осмеливаются войти без моего прямого приказа.

Если бы не Хейзел, я бы повернул назад. Покинул бы это проклятое место и больше никогда не переступил его порога.

Но это ради нее.

Ради нее я готов столкнуться с тысячей бед, лишь бы к ней вернулась хоть малейшая надежда на счастье.

Делаю глубокий вдох и выдох, прежде чем шагнуть в темную расщелину.

Как только я пересекаю порог, трещина за моей спиной смыкается, а кромешная тьма мгновенно сменяется ослепительным светом.

Я зажмуриваюсь, замедляю шаг. Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем зрение проясняется. Тогда, наконец, я вижу, что стою в центре круглого зала, залитого сиянием тысяч свечей.

Стены высечены из того же камня, что и снаружи, исписаны узорами, на которых отражается танцующее пламя.

Передо мной две лестницы: одна ведет наверх, другая вниз, в самые недра горы. Каждая исчезает в своей бездне.

– Смерть, – звучит мягкий голос в моей голове, такой прекрасный, что желудок сжимается. – Ты все-таки пришел.

Я вижу, как на верхней ступени появляется босая нога женщины. Она медленно спускается вниз, пока наконец не раскрывает мне весь свой облик.

Белоснежное платье, подол которого скользит по каменному полу с каждым шагом, будто соткано из живого тумана. Ее волосы золотым водопадом мягко ниспадают до самых стоп.

Эта красота такая же страшная, неестественная, как и наигранная улыбка, что она бросает мне.

– Клото, – произношу я, и имя срывается с губ мучительно, хотя голос старается оставаться ровным.

Она сходит с последней ступени, плавно скользя ко мне.

От нее исходит сила – ощутимая, живая, пульсирующая в воздухе, касающаяся моей кожи, проверяющая, испытывающая. Я выпрямляюсь, принимая ее вес, не позволяя себе дрогнуть.

– Идем, – звучит ее голос прямо в моей голове. Она жестом приглашает меня к лестнице, ведущей в самое сердце горы. – Мои сестры ждут нас.

С трудом сдерживая отвращение, я следую за ней.

По мере того как мы спускаемся, свечи, стоящие вдоль стен, начинают дрожать, отбрасывая на камень жуткие пляшущие тени. Воздух густеет, тяжелеет, будто насыщается дыханием самих Судеб.

Добравшись до следующего уровня, мы попадаем в просторный зал, высеченный прямо в скале. В дальней стене зияет огромный проем, из которого открывается вид на весь Подземный мир и пропасть под ним.

В центре стоит круглый ткацкий станок, вырезанный из единого ствола древнего дерева. Его корни и ветви переплелись в диком хаосе, создав раму для сложнейшего переплетения нитей. Около станка сидят две женщины – точные копии своей сестры, за исключением цвета волос и сияния нитей, что они держат в руках.

Лахесис, с волосами темными, как ночное небо, держит нить, светящуюся призрачным серебром.

Атропос, с волосами бледными, как лунный свет, крутит нить глубоко кровавого оттенка.

– Смерть наконец-то пришел к нам, сестры, – объявляет Клото, и ее голос раздается отовсюду, хотя ее губы не двигаются.

– Так мы и знали, что придет, – вторит другая низким, тягучим голосом. Звук этого голоса словно обволакивает, но внутри него яд. Это может быть только Атропос.

– Ты неплохо выглядишь, Смерть, – произносит третья, тише остальных. Лахесис. Из них троих самая сдержанная, но все же ее губы изгибаются в хитрой усмешке, от которой у меня внутри все холодеет.

– Бывало и лучше, – отвечаю я, равнодушнее, чем планировал.

Ее усмешка расширяется, глаза блестят от веселья. Сестры обмениваются взглядами, наслаждаясь моим напряжением.

– Иначе ты бы не пришел, – замечает Атропос.

– Мы ждали тебя давно, – добавляет Лахесис, когда Клото присоединяется к ним у станка. – Как жестоко, сама судьба держала нас врозь столь долго.

Я стискиваю зубы, сдерживая ярость. Они пытаются разозлить меня, как всегда. Но я не дам им этого удовольствия.

Пока что.

– Скажи, что привело тебя в наше скромное жилище? – спрашивает Атропос, голосом, сочащимся ложной невинностью.

– Мне нужна ваша помощь, – произношу я, проглатывая гордость.

– Вот как. – Ее глаза загораются мрачным весельем. – И что же ты можешь желать от нас?

– Ответов, – говорю я, сжав челюсть. – Знания, которым владеете только вы.

Судьбы переглядываются, в их глазах плещется откровенное удовольствие. Они знают, какую власть имеют надо мной, и смакуют это.

Наконец, Клото говорит:

– Мы можем дать тебе ответы, которые ты ищешь, – ее голос мягкий, почти как колыбельная, – но за все приходится платить.

Как всегда. В мире Судеб ничто не дается даром.

– Хорошо, – произношу я мрачно. – Назовите цену.

Атропос склоняется вперед, глаза ее вспыхивают.

– Не торопись, – шепчет она. – Сначала обсудим другое дело, Смерть.

– Твое дело, – добавляет Клото.

– У меня нет времени на…

– Сядь, – требуют три голоса в унисон.

Неохотно я подхожу и занимаю место напротив, не спуская взгляда с сестер, пока они работают на станке, а их пальцы мелькают в тумане над ним.

Долгое молчание. Лишь тихий шорох нитей и их зловещие улыбки. Было бы легче, если бы они просто злились, но нет, они улыбаются, словно знают конец истории, которую я еще только начал писать. Но я не дам им власти надо мной.

Несмотря на нашу взаимную ненависть, они мало что могут сделать со мной, если я сам не позволю.

– Я…

– Ты успеешь высказаться, – перебивает Клото.

– Мы выслушаем каждое твое слово. Но прежде ты выслушай нас, – добавляет Лахесис.

– Мы наблюдали за тобой, Смерть, – начинает Атропос, ее пальцы все быстрее двигаются по станку. – Смотрели, как ты вновь и вновь вмешиваешься в наши дела.

Я глубоко вдыхаю, готовясь к лекции, которую ожидал услышать. Тишина тянется несколько мгновений, пока три сестры продолжают смотреть на меня.

– Почему ты не можешь оставить все как есть? – резко бросает Клото, ее глаза вспыхивают.

– Почему ты выбираешь путать паутину судеб, что мы столь тщательно сплели? – вторит средняя сестра.

Я молчу, чувствуя, как их взгляды прожигают меня, требуют ответа. Тишина затягивается. Я стискиваю зубы, сдерживая резкий ответ, что так и рвется наружу.

– Говори! – шипит Атропос.

– Я делаю то, что необходимо, – отвечаю, не отводя взгляда. – Вы вершите судьбы, а я распоряжаюсь душами. Это я совершаю последнюю жатву жизней, которыми вы играете. Почему же я не должен иметь права голоса в вопросе того, что с ними происходит?

Улыбки женщин слегка гаснут, головы склоняются набок, будто в интересе.

– Потому что, – произносит Клото, – именно наши нити обеспечивают исполнение высшего замысла Вселенной.

– Наши руки следят, чтобы жизни проживались согласно предназначению.

– Вот как? – рычу я. – Это вы так себе говорите, когда невинные умирают слишком рано? Когда жестокость безнаказанно множится? Когда убийцы, насильники и прочая мерзость переживают своих жертв?

Судьбы молчат. Их лица непроницаемы. Единственный звук – это мягкий шорох станка, где между их пальцами продолжают плясать нити судьбы.

Я чувствую, что задел их, но не отступаю. Не для того зашел слишком далеко, чтобы позволить этим трем, возомнившим себя вершительницам всего сущего, сломить меня.

– Таков порядок жизни, – шепчет Лахесис.

– Нет. Таков ваш порядок.

– Ты не единственный, кто чувствует тяжесть смерти, – произносит Атропос тихо, размеренно. – Мы тоже свидетели ужасов смертного мира. Но мы обязаны оставаться беспристрастными ради высшего блага.

Я фыркаю.

Мне еще не доводилось видеть Судеб беспристрастными.

– Высшее благо? Для кого? Какое может быть благо в том, чтобы позволять страданиям продолжаться?

Клото цокает языком, покачивая головой.

– Ты слишком долго наблюдал за смертью и забыл, что значит жить.

Мои глаза сужаются, голос превращается в рык:

– Просвети же меня.

Сестры обмениваются взглядами и одновременно поднимаются из-за стола.

Они подходят к зияющему проему в скале и созерцают вид. Ветер играет с их волосами, пока они смотрят на раскинувшийся под ними мир.

– Жизнь – это равновесие, – наконец говорит Клото. – Каждой смерти соответствует рождение. Каждому концу – начало. Мы управляем нитями судеб, но именно смертные ткут полотно жизни. Они те, кто придает смысл событиям, которые проживают.

– Ты можешь не соглашаться с нашими решениями, – добавляет Атропос, – но ты, как никто другой, не можешь отрицать, что без смерти жизнь утратила бы смысл.

Я молчу. Чем дольше они говорят, тем сильнее во мне растет уверенность: им нет дела до жизней, что они плетут.

– Что бы ты ни думал, мы не управляем этими смертными, которых ты так защищаешь, – продолжает Лахесис. – Да, мы измеряем и переплетаем их жизни, но лишь в пределах выборов, которые они сами совершают.

– И все же вы обрываете жизни тех, кто этого не заслужил.

– Да, – резко отвечает блондинка. – Но ты не видишь последствий наших решений. Ты слеп…

– Слеп? – перебиваю я, настораживаясь.

Они все еще стоят ко мне спиной, но я чувствую, как их внимание теперь обращено на меня.

Ненадолго они переглядываются, а после Клото продолжает:

– Ты слеп к последствиям человеческой воли. Мы лишь обеспечиваем судьбу Вселенной. Мы не можем искоренить зло, но можем обратить его во всеобщее благо.

– Мы наблюдаем за нитями и решаем, когда позволить ужасам случиться, а когда просто оборвать жизнь, – произносит Лахесис.

– Но сделки, которые ты заключаешь, мешают нашей работе, искажают судьбу и саму ткань мироздания, – шипит беловолосая.

– Ты знаешь, что у меня нет выбора, когда душа предлагается мне в качестве платы.

– И именно поэтому тебе было запрещено покидать свое царство, – резко бросает Атропос. – Ты повелеваешь тенями и все же не можешь оставить мир живых в покое. Нет, ты находишь предлоги вмешиваться в дела смертных, играешь в бога, распоряжаясь жизнью и смертью, самой историей, заключая свои сделки.

Я сжимаю челюсть. Все труднее сдерживаться, чтобы не наговорить лишнего.

– Что же, по-вашему, я должен делать? – произношу я, голос леденит воздух.

Судьбы обмениваются взглядами. Между ними происходит немой разговор, и, повернувшись ко мне, они улыбаются.

И я понимаю, что дал им именно то, чего они ждали, – приглашение.

– В обмен на то, чего ты желаешь, мы хотим предложить кое-что, – говорит Клото.

– Своего рода сделку, – добавляет Лахесис.

– Сделку со Смертью, – зловещим хором усмехаются они.