Поздний вечер. У окна за столом на твоей кухне с двух сторон присели милые парочки. У ещё более, чем обычно, притихшего и зажатого Тихони на коленях егозит вертлявой задницей Нинка, у вальяжного Дэна – по-королевски восседает крепкими ягодицами Лена – широкоплечая шатенка в кожаных штанах и с громовым смехом. На свою маму Таню она совершенно непохожа. Лене от неё перепали только чёрные глаза. И это очень радует Дэна. Таня достала его со страшной силой. Названивает вечером и утром, через каждые полчаса. Требует, чтобы он немедленно к ней явился. То ревёт, то угрожает, то зацеловывает прямо в трубку. Выпьет и звонит. Просто пиздец какой-то. Скорей бы уже у неё отпуск кончился и она на работу вышла. А то ей дома больше делать нефиг, как только Дэна доставать. И это взрослая женщина? Он просто не знает, как с ней быть. Где она взяла его телефон, теперь уже не столь важно, бедный Дэн опрометью бежит к телефонному аппарату на каждый звонок. Мать уже и так подозрительно косится на него. А ему всякий раз приходится что-то врать. А вдруг она позвонит, когда его не будет дома, и что-нибудь скажет маме? Ну не совсем же она ку-ку? Хотя, похоже, совсем. Может, если он замутит по-серьёзному с Ленкой, Таня от него отвалит? Так что Ленка здесь сегодня вовсе не из-за гитары. И даже не из-за своей роскошной попы. Но знать об этом кому-то ещё совершенно необязательно.

На столе пол-литровая банка, полная окурков, две початые бутылки кислого вина «Вазисубани» (ещё одна пустая ждёт подруг под столом) и тарелка со щедро порезанной невкусной степной колбасой (другой в магазе не было). Дэн с Ленкой сосутся, никого не стесняясь. Отвратительное слово «сосутся»! Но по-другому этот процесс сейчас правильней не описать. Ты стараешься не смотреть на их слюнявое пиршество. А вот Тиша смотрит (и слушает) с ужасом и завистью. Похоже, чувак ещё ни с кем не целовался. Он смотрит то на слепленные рты Дэна с Ленкой, то на Нинку, которая очень занята. Она кормит колбасой пёсика Кузю, сидящего под столом. Ты стоишь рядом. Нервничаешь. Упрямо смотришь в окно с открытой вертикальной форточкой, которую твои родители почему-то называют фрамугой. Ты бы с удовольствием ушёл из кухни, но пока никак. Пока ещё есть хоть какая-то надежда, что Объект всё-таки дойдёт до тебя сегодня. Она по привычке играет с тобой в любимую игру. В собачку. Держит тебя на жёстком поводке. (А нечего было в ошейнике ходить.) Не сказала ни да, ни нет. «Я постараюсь». Блин! Ну и постаралась на славу. Вся репа насмарку. Пел ты ужасно. Мимо и криво. Тиша на басу пумкал лучше, чем ты орал. Настроения никакого. Хочешь позвонить ей, но тебе мешает гордость. Да-да. Именно так. Она самая. Оказывается, её у тебя в избытке. Лучше бы был избыток чего-нибудь другого. Ума какого-нибудь, например. На кухонной тумбе безбожно попёрдывает Тишин магнитофон «Романтик М-306», группа «Алиса» голосом Святослава Задерия истерично сообщает тебе, что мужчина – машина, а женщина – лёд.

– Какие всё-таки у вас песни зашибенские получились! – Ленка отлепилась от Дэна, чтобы глотнуть вина. Так что это практически тост. – Я так рада, что моя гитара пригодилась.

– Ещё как пригодилась. Спасибо, Лен. Гитара – зверь! – присоединяется к тосту Дэн.

– А что ты меня тогда не дождался? Мать сказала – так торопился, так торопился, убежал как ошпаренный. Я прям расстроилась, когда пришла.

Дэн внимательно заглядывает в Ленкины сияющие глаза. Нет, вроде не прикалывается. Ничего не знает. Ну Таня…

– Но счас-то я исправился? – Дэн снова притягивает Ленку к себе.

– Счас ты молодец! – впивается Ленка в его наглый рот.

И целовальная эпопея с хлюпаньем и причмокиванием продолжается. Нет, это просто невыносимо. Какая-то изба-сосальня, а не кухня. Несчастный Тихоня с ревностью поглядывает то на Ленку с Дэном, то на Нинку, с хитрой улыбкой потягивающую вино. Её горячий зад на его коленях уже давно превратил Тихонин уд в стоячий кол, а его жизнь – в сладостно-болезненную муку. Он боится пошевелиться, боится кончить, боится, что Нинка слезет с него, что она сядет на кол, что не сядет, что посмеётся над ним, что у них ничего сегодня не получится, – и совершенно не знает, что ему сейчас делать. Пытаясь отвлечься, Тихоня поворачивает голову и внимательно смотрит в окно на мотоцикл ИЖ, прикованный цепью с замком к решётке у парадной.

– Ленка, а ты давно на мотике рассекаешь? – сдавленным голосом вопрошает Тихоня.

– Второй год, – отвечает девушка, нехотя отрываясь от уже распухших губ Дэна.

И снова прилипает к ним.

– Ничего себе. А мы-то и не знали, – Тихоня рад, что появилась возможность и отвлечься, и отвлечь. – Так ты что, с рокерами, что ли, тусуешься?

– Угу, – в этот раз Лена решила не отрываться от любимого тела.

– И где гоняете? – не унимается Тихоня. – По Невскому?

Лена возмущённо поворачивается к нему. Её красивые пьяные глаза полны негодования.

– Достал ты, Тихонов! Займись делом уже. Девушка твоя сейчас заснёт от скуки.

Но Нинка вовсе не спит. Она в раздумьях. Три клёвых чувака в кухне, и она ещё не определилась в своих планах на них. А вот с Леной она как-то сразу определилась и теперь тихо её ненавидит.

– Симпотный у тебя пёс, Энди, – говорит Нинка, выдавая Кузе очередной шмат резиновой колбасы с вкраплениями жира. – А он когда-нибудь наедается?

– Нет. У него булимия, – мрачно отвечаешь ты, не отрывая глаз от окна. – Будет жрать, пока не лопнет.

– Хороший пёсик. Лохматый. Ушастый. – Нинка треплет мягкие собачьи уши. – А чего никто не хвалит новую причёску Тиши? Это я его так постригла. И вас всех, кстати, тоже могу.

У Тихони действительно новая причёска, сбоку мало, сверху много, концы волос и хвостик сзади отбелены. Жутко модный чувак с лютым хайром.

– И правда, почему никто не хвалит этот чудный ананас? – глумливо вопрошает Дэн.

Все, кроме Тихони, смеются. Даже Нинка. Хотя прича кайфовая. Тихоне очень идёт. И сделана профессионально. Не то что ваши драные самопальные чёлки. Но на Тихоне всё выглядит смешно. Вам так кажется, во всяком случае.

– Это нью-вейв, между прочим, – говорит новоиспечённый модник.

– Угу. Я её с постера «Дюран-Дюран» содрала, – подтверждает Нинка.

Дюран-Дюран? Так это же всё меняет. Дэн приглядывается. И переобувается в полёте.

– Очень классно, Нинка. Суперский ананас. Я подумаю.

– А Кузю можешь постричь, а то он зарос? – спрашиваешь ты.

– Под «Дюран-Дюран»? – смеётся Нинка. – Легко.

Лёгкая она баба. Необидчивая. Весёлая. Не то что ты.

Дэн, тыча пальцем в окно, громко спрашивает (практически орёт, собака):

– Энди, смотри! Это не твоя жаба прётся? Вырядилась-то как!

И точно. Проглядел! Отвлёкся на Нинку. К парадной подходит Объект в нарядном платье и в туфлях на каблуках. Она слышит вопрос Дэна, меняется в лице, поднимает глаза – видит уставившиеся на неё пьяные рожицы, краснеет, разворачивается у дверей и быстро уходит обратно.

Ты вспыхиваешь и искришься, как сухой камыш:

– Ну ты и придурок, Дэн!

Бежишь к дверям.

– Ой, какие мы все ранимые. Прямо кисейные барышни! – кричит Дэн тебе вдогонку.

Но ты уже его не слышишь. Уши заложило обидой и досадой. Она пришла! А ты её проворонил! Дал обидеть козлу Дэну! Милая, хорошая, ранимая, твоя! Ты выбегаешь из квартиры прямо в тапках. Дверь остаётся открытой нараспашку. За тобой увязался пёсик, бежит рядом, заливается радостным лаем. Метров через двадцать с тебя слетают тапки, но ты бежишь дальше. По асфальту, по газонам, по песчаным дорожкам. Зачем бежишь? За кем бежишь? Объекта впереди нет. Исчезла без следа. Растаяла в воздухе? Спряталась? Может, её и не было вовсе? Ты добегаешь до её дома, торчащего рядом с полузасыпанным озерцом. Останавливаешься, напряжённо глядишь в её окна на третьем этаже. Они все горят жёлтым резким светом. Все! И в её комнате тоже. Пёс прыгает рядом, тявкает. Ему понравилось. Хочет ещё так поиграть. Глупый пёс. Глупый ты. Глупый и несчастный. Всё у тебя через жопу. Гоняешься за каким-то миражом. Дэн, конечно, тоже редкостный мудак. Помог тебе в очередной раз. Зачем вообще это всё? Ты удивлённо смотришь на свои босые грязные израненные ноги. До тебя только сейчас доходит, что ты бежал босиком. Босикомое!

– Ну ладно. Похоже, любовь сегодня и впрямь от меня ушла, – говоришь ты вслух. – Пошли домой, собак!