Глава 6

Своего отца я не помнила совсем. Он ушёл, когда мне был месяц, и для меня это всегда было чем-то вроде чужой истории — как будто это случилось не со мной, а с кем-то другим. Я знала это только по маминым обрывкам фраз, по бабушкиным вздохам и по редким фотографиям, которые никто никогда не доставал просто так.

До пяти лет мы с мамой жили вдвоём, и мне казалось, что это и есть нормальная жизнь. У нас был свой мир. Маленький, понятный и уютный.

Я помнила наши вечера: мама на кухне, я рядом с ней на табуретке, болтаю ногами и рассказываю какую-нибудь ерунду из садика. Помнила, как она заплетала мне волосы перед садиком, как мы вместе ходили в магазин за мороженым, как в воскресенье валялись в кровати до обеда и ели бутерброды прямо под сериал.

До этого момента мне не с кем было делить маму. Наверное, я привыкла к нашей исключительной близости слишком сильно, поэтому, когда в нашей жизни появился Саша, я восприняла его как прямую угрозу.

Сначала мама подготавливала почву осторожно:

— Сегодня вечером к нам зайдёт один мой знакомый, — говорила она, не глядя мне в глаза.

Потом всё чаще стало звучать:

— Саша нас подвезёт.

А затем:

— Саша останется на ужин.

И как-то незаметно этого Саши в нашей жизни стало слишком много. Он занял место за нашим столом, вешал свою куртку на наш крючок в прихожей и забирал мамино внимание, которое я привыкла считать безраздельно своим. Я злилась, я закрывалась в комнате, я видела в нём захватчика, который пришел разрушить мой привычный мир.

Я помню его первое появление. Высокий, худой, в очках и какой-то нескладный — он выглядел так, будто вечно куда-то опаздывал, даже когда просто сидел в кресле.

Саша постоянно что-то поправлял: то дужку очков, то рукава рубашки, то перекладывал ключи в кармане. Он говорил быстро, захлёбываясь словами, словно боялся, что его перебьют и не дадут договорить. И меня это ужасно раздражало.

Он казался мне инородным телом в нашей квартире. Даже звук его голоса в коридоре вызывал у меня зуд под кожей. Но больше всего бесило то, как мама рядом с ним смеялась. Я заметила это сразу. Громко, как-то по-особенному, как никогда не смеялась со мной. И мне это чертовски не понравилось. Всё её внимание, которое раньше безраздельно принадлежало мне, теперь утекало к этому суетливому человеку в очках.

В детстве ревность не похожа на взрослую. Ты не называешь её так, ты просто захлебываешься злостью. Помню, как однажды он притащил огромный пакет продуктов, выставил его на кухне и сказал:

— Я подумал, вам тяжело самим всё таскать.

Я тогда специально буркнула, не поднимая глаз:

— Мы и без тебя справлялись.

Он посмотрел на меня, потом на маму и просто молча кивнул. Без тени обиды. И эта его невозмутимость бесила еще больше — мне хотелось его задеть, а он просто не замечал моих колючек.

Когда мама объявила, что Саша переезжает к нам, я устроила истерику. Но не ту громкую, с топотом ног, а тихую. Я просто закрылась у себя и плакала в подушку, чувствуя, как мой привычный мир трещит по швам и рушится. Мне казалось, что меня предали.

Помню, как мама пришла ко мне тем вечером, села на край кровати и долго гладила по спине.

— Василис, ну что ты? Что случилось?

А я только и смогла выдавить сквозь слезы:

— Я не хочу, чтобы он жил здесь.

— Почему?

— Потому что это наш дом, — ответила я, и в этом слове было всё. Наш. Не мой, а наш с ней. Двоих. И я не собиралась никого туда впускать.

Сейчас я понимаю, как глупо и эгоистично это звучало. Но тогда я была уверена: если в квартире появится кто-то третий, для меня просто не останется места. Мамина любовь казалась мне ограниченным ресурсом, который этот чужой человек в очках собирался у меня отобрать.

Первое время я вела настоящую партизанскую войну. Цеплялась к Саше по каждой мелочи. Он переставлял мою кружку — я тут же возвращала её на место с демонстративным стуком. Если он по ошибке садился на мой стул на кухне — я стояла над душой и молча ждала, пока он встанет. Любые его попытки что-то мне купить я обрывала резким «мне не надо».

Однажды мама попросила его забрать меня из садика, и я устроила там такой концерт, что воспитательница перепугалась. Я орала, что не знаю этого дядю, и вцепилась в дверной косяк мертвой хваткой.

Я хорошо запомнила его тогда на площадке: с каким-то растерянным лицом и пакетом мандаринов в руках. Он стоял и понятия не имел, что со мной делать.

А потом мама забеременела Полиной. И вот это я переживала даже тяжелее. Саша — ладно. Он взрослый, чужой, его можно было просто игнорировать. Но ребёнок — это уже навсегда.

Помню тот вечер на кухне. Я сидела, ковыряла йогурт, а мама улыбалась так осторожно, будто боялась моей реакции.

— У тебя будет сестра, Вась.

Я положила ложку.

— Зачем?

Мама рассмеялась, а мне было совсем не смешно. Позже я рыдала в подушку. Не потому, что ненавидела Полину — я её тогда в глаза не видела. Просто это было финальное доказательство: теперь мама точно не только моя.

Когда сестра родилась, все мои страхи подтвердились. Мама была вечно занята. Полина орала сутками, мама качала её до изнеможения, а Саша носился по квартире с бутылочками, пелёнками и градусниками.

Саша оказался тревожным до колик. Он мог среди ночи влететь в комнату и паническим шёпотом выдать:

— Мне кажется, она горячая!

Мама сонно касалась Полины и вздыхала:

— Саша, это ребёнок. Она живая и тёплая.

Но он всё равно продолжал мерить температуру и проверять дыхание. Сначала меня это дико бесило. Казалось, они оба теперь вращаются вокруг этого маленького кричащего центра. А я где? Где моё место в этой новой системе координат?

Однажды я не выдержала и спросила маму в лоб:

— Ты меня теперь меньше любишь?

Она замерла. Посмотрела на меня с такой неприкрытой болью, что мне до сих пор неловко за тот вопрос. Мама притянула меня к себе, обняла и тихо сказала:

— Конечно люблю, моя девочка. Очень люблю. Просто любви стало больше, Вась. Она не делится на части. Она растёт.

Тогда я не поняла, а сейчас всё встало на свои места. К Полине я привыкала мучительно долго. Она была как маленькая стихийная катастрофа: лезла в мои вещи, без спроса таскала заколки, растягивала футболки. Однажды она изрисовала мой учебник по химии, и я думала, что прибью её прямо там. Я орала до хрипоты, она визжала в ответ. Мы мирились, а через час снова грызлись из-за какой-нибудь ерунды.

Восемь лет разницы — это действительно странно. Ты вроде уже не на одной волне, у тебя свои секреты, но при этом вы всё равно прошиты одной нитью.

Я посмотрела на Полину, которая в очередной раз потянулась к общему блюду. Но в этот раз моё внимание привлекло не мясо. Когда её рука вытянулась над столом, из-под широкого рукава толстовки блеснуло золото.

— Поля, это что, мой браслет? — я осеклась, узнав тонкое плетение, которое Миша подарил мне полгода назад.

Полина замерла на полпути, быстро отдернула руку и попыталась спрятать её под стол, но было поздно.

— Я просто примерила! — выпалила она, состроив невинную мордашку.

— Он так красиво лежал на комоде…

— Он лежал в моей шкатулке, Поля. Под горой других вещей.

— Ну, я просто хотела посмотреть, как он с моими кольцами сочетается! — она перешла в наступление, как всегда делала, когда попадалась. — Ты его всё равно не носишь после расставания. Чего добру пропадать?

— Это не даёт тебе права его брать!

Саша вздохнул, переводя взгляд с одной дочери на другую.

— Так, девчонки, началось… Поля, верни вещь. Вася, не кипятись, она же не съела его.

— Она всегда так делает! — я злилась, потому что этот браслет был последним, что я хотела видеть сегодня.

С Сашей всё как-то само собой улеглось. Он оказался умнее, чем я думала: никогда не лез с нравоучениями, не пытался воспитывать или строить из себя «нового папу». Наверное, поэтому я и перестала видеть в нём захватчика.

Он просто стал частью дома. Тем самым человеком, который молча отвезёт, починит, купит или выручит. Тем, кто переживает за всех сразу — даже за тех, кто об этом совсем не просил.

Я до сих пор иногда называла его не «папа», а просто Саша. Иногда — Саха, чтобы позлить.

Я посмотрела на него. Саша сейчас что-то увлеченно рассказывал маме, активно жестикулируя, и в его движениях была та самая уверенность хозяина дома, которая когда-то меня так пугала, а теперь дарила покой.

— Саша у вас скала, — вдруг негромко произнес Артём.

Я вздрогнула. Его рука, скользнувшая невзначай по моему бедру, теперь лежала на столе, совсем рядом с моей.

Сейчас, если честно, мне трудно представить, что когда-то их обоих — и Саши, и Полины — в моей жизни не было. Странно, как люди, которых ты когда-то не хотела впускать в свой мир, становятся его основой.

Просто в какой-то момент ты перестаёшь замечать, где заканчиваешься ты и начинается дом. А дом — это уже не только мама. Это Саша, который сто раз проверит, закрыта ли дверь. Это Полина, которая вечно ворует мой шампунь. Это шум. Ссоры. Чайник на плите. Чужие вещи на твоём стуле. И ощущение, что ты не одна.

Наверное, в детстве мне казалось, что любовь — это когда всё принадлежит только тебе. Потом я выросла и поняла: любовь — это когда в твоей жизни становится больше людей, а места внутри почему-то хватает всем.