СЕРА

Моя очередь.

Винсент находится в моём подвале уже почти двое полных суток, и я проявила более чем достаточно терпения.

Спичка вспыхивает в моей руке, серой и жаром, и я подношу её к кончику сигары, пока табак не схватывается, не начинает тлеть и гореть. Я затягиваюсь и тут же жалею об этом. Вкус горький и резкий, он липнет к языку.

А запах… Запах возвращает меня в ту ночь.

Но мне нужны плохие воспоминания, чтобы сделать то, что я собираюсь сделать.

Мои собственные шрамы покалывает. Те, что на спине, на бёдрах, на животе, на нижней стороне груди. В форме сигары, вдавленные в мою кожу рукой Винсента, пока он говорил мне, что я ничто, в том переулке в Канзас-Сити. Сейчас они пульсируют фантомным жаром, словно узнают ритуал, разворачивающийся вокруг них.

Некоторые из этих шрамов были вырезаны, изменены ножом Джеймса и превращены в маленькие сердечки, отпечатавшиеся на моей коже. Насилие, отлитое в любовь, отнятие, превращённое в дар.

Я выдыхаю, и серый шлейф дыма плывёт по подвалу.

Винсент смотрит на меня из своих теневых цепей. Глаза у него красные, опухшие, зрачки расширены от страха. Он висит, как туша в мясной лавке, ожидая последнего разреза.

Но это новое.

Это моё.

И я не стану торопиться.

Я держу сигару между пальцами, изучая уголёк на её кончике. Он светится, как маленькая зловещая звезда. Дым вьётся вверх, тонкий и серый, и я смотрю, как он поднимается, пока не растворяется в тенях наверху.

— Продолжим, — говорю я. — Есть что-нибудь, что ты хочешь сказать мне сначала?

— Это что-нибудь изменит? — хрипит Винсент.

— Здесь? Совсем нет, но, возможно, поможет тебе там, куда ты отправишься дальше.

Он молчит, только смотрит на меня.

Я передаю сигару Эдди. Его пальцы касаются моих, когда он берёт её, и я чувствую его тепло, его устойчивость. Он не отшатывается от того, что мы собираемся сделать. Он со мной во всех возможных смыслах.

Я поворачиваюсь к столу, где ждёт страпон.

Чёрная кожа, пряжки, ремни. Я провожу по ним пальцами, ощущая фактуру, податливость. Гигантский дилдо лежит рядом, тот самый чёрный, метровый, который я получила на девятнадцатый день рождения, тот самый, который Папочка высунул из вентиляции в моей спальне, когда ещё не был полностью сформирован, и которым я трахала себя. Частью его, по крайней мере.

Он тяжёлый, когда я поднимаю его, оружие, замаскированное под игрушку. Я точно знаю, каким будет ощущение, когда он войдёт в Винсента.

Я влезаю в страпон. Кожа ложится на мои бёдра, и я туже затягиваю ремни, защёлкивая пряжки на месте. Вес дилдо тянет вперёд, противовес моему собственному телу, словно второй позвоночник. Я поправляю его, задаю угол, убеждаюсь, что он закреплён.

Когда поднимаю взгляд, все глаза в комнате прикованы ко мне.

Джеймс прислоняется к стене, скрестив руки на груди, его улыбка — лезвие. Он ждал этого, буквально вибрируя от предвкушения. Его руки подёргиваются по бокам, одна уже сжимает нож.

Эдди стоит у верстака, всё ещё держа сигару в руке, взгляд у него тёмный.

Папочка — тень, обвивающаяся вокруг меня, терпеливо наблюдающая, его присутствие давит на мою кожу. Я чувствую его в воздухе, которым дышу, в биении собственного сердца.

Винсент начинает плакать.

— Есть что-нибудь, что ты хочешь сказать мне сейчас? — спрашиваю я его.

— Пожалуйста, — шепчет он. — Пожалуйста, я сделаю всё что угодно.

— Ты уже сделал всё, — говорю я. — А это квитанция.

Я жду, что он скажет ещё что-нибудь или попытается дать задний ход, чтобы выбраться из этого, но он продолжает всхлипывать.

Забираю сигару у Эдди, и её кончик светится красным, голодным. Я иду к Винсенту, дилдо покачивается с каждым шагом, маятник, отсчитывающий время до нуля. Он пытается извиваться, отодвинуться, но ему некуда деваться. Теневые цепи держат его раскрытым, распятым и уязвимым. Руки вытянуты над головой, ноги разведены в стороны.

Я останавливаюсь перед ним, снова затягиваюсь сигарой, задерживаю дым в лёгких и чувствую, как он жжёт. Потом наклоняюсь и выдыхаю дым ему в лицо. Он кашляет, давится, глаза слезятся.

— Помнишь, как ты говорил, что я ничто, пока насиловал меня? — спрашиваю я. — Я и сейчас ничто?

Подношу сигару к его груди и вдавливаю уголёк в кожу чуть ниже ключицы.

Звук, который он издаёт, — не человеческий. Это влажный, рвущийся вой, который заполняет подвал и отскакивает от стен. Поднимается запах горелой плоти, сладкий и едкий, и я держу сигару там, считая до пяти, наблюдая, как кожа чернеет, вздувается волдырём и расходится. Края ожога загибаются внутрь, белые и сырые.

Мои собственные шрамы покалывает, острый, электрический импульс проходит от груди прямо сквозь позвоночник. Я чувствую его боль и свою собственную, спутанные вместе, неразделимые. Ближе к нему я не чувствовала себя никогда, и я это ненавижу. Ненавижуего. Ненавижу то, как моё тело помнит, что он сделал, даже сейчас, даже когда именно я держу огонь и член.

Отнимаю сигару. Я оставила идеальный круг, красно-чёрный, уже мокнущий.

Винсент снова кричит, звук застревает у него в горле, когда сигара находит новый участок кожи. Его плечо, потом мягкая плоть чуть выше соска, потом изгиб рёбер.

Я нахожу ритм: прижать сигару, удержать, смотреть, как он горит. Новое место, новый крик. Его грудь превращается в созвездие свежих ран, каждая — звезда на карте его наказания. После десяти, после двадцати я сбиваюсь со счёта. Потом перестаю считать и начинаю чувствовать.

Жар сигары у моих пальцев. Вибрацию его криков в воздухе. Запах его страха, его крови и его горящей плоти. Всё сливается в тёмную симфонию.

Его грудь — руины. Его тело — руины. Он — руины, и это я сделала его таким.

Он обмякает в цепях, тело дрожит. Голова свешивается вперёд, подбородок касается груди, и он плачет, беззвучные слёзы падают в темноту.

Но я ещё и близко не закончила. Я снова передаю сигару Эдди, обхожу Винсента и выравниваю дилдо напротив его задницы.

Со смазкой или без смазки? Вот в чём вопрос, вернее, был вопрос, но с этим гигантским дилдо и с тем, что я хочу с ним сделать, я решила: да, смазка мне нужна, и моя свита уже об этом позаботилась. Оно покрыто вазелином. Маленькая милость с моей стороны, полагаю, но это скорее для меня, чем для него.

Я уже собираюсь вонзиться в него, когда раздаётся звонок в дверь.

Моё сердце замирает. Лёгкие сжимаются.

Кто, блядь, у двери?