ДЖЕЙМС

Я уже три часа подряд наблюдаю, как она дышит.

Синеватый отсвет монитора делает её кожу такой, будто я выловил её из Северного моря — бледной, светящейся, неуместной в этом дерьмовом люминесцентном гробу заправки. МояМолитва6 за стойкой, загнанная в коробку, где я могу её видеть, но не могу коснуться. Пока ещё не могу.

Я подкручиваю изображение, делаю резче, добавляю контраста. Не кино, конечно, но это она.

— Вот так, — шепчу, когда она заправляет чёрные волосы за ухо — маленькая привычка, да. — Давай ещё раз для меня, красавица.

На втором мониторе у меня идёт подборка записей с ней. Вот она впервые за пять лет выходит из своего дома в Канзас-Сити. Вот идёт от нового дома к машине четыре дня назад. Вот на прошлой неделе роняет ключи и наклоняется — Господи всемогущий, — чтобы поднять их у бензоколонок. Я каталогизировал каждый удар её сердца ещё до того, как она приехала в Уичито, и после. Жёсткий диск почти трещит от неё.

На прямой трансляции она наполовину улыбается какому-то клиенту, какому-то мерзкому мудиле, который покупает сигареты и пару энергетиков. Её рот растягивается в улыбке, глаза остаются мёртвыми. Её безумная улыбка Уэнсдэй Аддамс — если бы Уэнсдэй работала в сфере обслуживания.

— Не дари ему это, Молитва, — говорю я. — Я ж знаю, эта улыбка не твоя.

Мой белый фургончик, похожий на тачку педофила, провонял холодной картошкой фри и хвойным освежителем воздуха. Сзади нет окон, передние затонированы до греха. Стоит за заброшенной бумажной фабрикой, куда ни одна живая душа не суётся. Где я могу спокойно наблюдать.

Когда покупатель уходит и её лицо снова складывается в пустоту, я подаюсь вперёд. Так-то лучше. Честнее.

Я открываю ноутбук, пальцы сами ложатся на клавиши по мышечной памяти. Её призрак в сети всё ещё там, на экране. PrayWhileIMoan. Ну и ник, а? Я нашёл его на сайтах с пошлой эротикой, а потом зарылся глубже — на форуме для выживших, из тех, где девчонки пишут то, чего не могут произнести вслух.

Её слова были не такими, как у остальных. Большинство писали об исцелении, терапии, восстановлении, всей этой болтовне. Моя Молитва писала о мести, как о священном писании.

«Я найду его и разберу на части так же, как он разобрал на части меня».

В ту же секунду, как я это прочитал, я узнал её. Узнал, что она моя.

Отследить IP было проще простого. Люди думают, что интернет — это пустота, в которую ты орёшь, а она просто пожирает шум. Но я слушаю. Я всегда слушаю. Я шёл по её цифровым крошкам так же, как по тем, что она оставляла в реальном мире.

Это не сталкинг. Это — узнать её первым. Понять её раньше, чем она поймёт саму себя. И я точно знаю, что она делает в Уичито.

— Она называла себя разрушенной, — говорю я её застывшему лицу. — А я вижу собор, погребённый под этим.

Обвожу её силуэт по стеклу. Синеватые тени под глазами. Полноту её тела, словно она наращивает броню, делает себя больше, труднее для боли.

В кадр вваливается её босс, ходячий хрен по имени Рик. Или Рэнди. Он нависает за стойкой, слишком близко. Его рука скользит по её пояснице, пока он тянется мимо.

Я замираю.

— Этот клоун даже не понимает, кого он лапает.

Рука Рика-Рэнди задерживается. Тогда Пенни, теперь Сера, моя извечная Молитва, отстраняется — крошечное движение, которое заметит только мужчина, изучающий её как евангелие. Её плечи напрягаются. Подбородок чуть дёргается в сторону двери.

Я не врываюсь туда с наскока, в плаще супергероя. Я просто отмечаю это в журнале, обводя его имя над адресом, который уже раздобыл. Рядом с его расписанием. Его привычками в выпивке. И тем фактом, что он живёт один.

Некоторые проблемы решаются сами собой, если дать им время, но, если придётся, я вмешаюсь.

Я потягиваюсь, затёкший в брюхе фургона. Стена рядом с моим самодельным столом — это святыня: фотографии издалека, скриншоты из соцсетей до того, как она всё подчистила, прядь светлых волос — не чёрной краски — срезанная с её подушки в Канзас-Сити прямо перед тем, как она сбежала.

Мой блокнот лежит открытым, полный её ритмов:

— Я хочу, чтобы в этот момент она была одна, — бормочу, проводя пальцем по свежей записи. — Чтобы, увидев это, она не успела закрыться.

В углу стоит маленькая коробка, завёрнутая в коричневую бумагу. Пока ещё без красивых бантиков. Добыть её стоило мне нескольких часов, и она почти идеальна.

Я поднимаю её, взвешиваю в руке. Внутри — первое послание. Во всяком случае, первое настоящее.

Оно говорит на нашем общем языке: языке ярости и насилия. Я слышал его в её постах. Чувствовал, как он густо висел в воздухе её дома в Канзас-Сити, как гнил и разъедал комнаты изнутри. Пять лет она ни разу не переступала порог. А потом однажды вышла с дорожной сумкой и ключами — идеальный шторм на ногах.

Я никогда в жизни не был так заведён.

Отгибаю бумагу, в последний раз проверяю подарок. Всё идеально. Всё на месте.

Снова заворачиваю коробку, перевязывая её бечёвкой.

На прямой трансляции Сера надевает пальто, точно по расписанию.

Я касаюсь пиксельного свечения её лица.

— Я оставлю это там, где ты найдёшь, — шепчу я. — И когда ты это откроешь, ты поймёшь, что тебя никогда не оставляли без любви.

Я поворачиваю ключ. Двигатель урчит. Скоро она увидит, что есть кто-то, кто её видит. Кто-то, кто понимает, что такое справедливость в реальном мире.

Молитве не нужно спасение. Ей нужен тот, кто поможет ей сжечь всё дотла.

А я уже горю.