СЕРА

Мой дом выглядит так, будто его разжевали и выплюнули обратно.

Окон на первом этаже больше нет, не просто разбиты, а именно нет, рамы пустые, как глазницы, осколки стекла блестят в заросшей траве. Перила крыльца сильно кренятся влево, там, где что-то вывернуло их вбок.

По фундаменту расползлись трещины-паутинки, достаточно глубокие, чтобы просунуть в них пальцы, а входная дверь висит под таким углом, будто держится на месте из чистого упрямства.

Но дом стоит. Кости выдержали. Кости всегда выдерживают.

Рука Эдди лежит у меня на пояснице, — тёплое, ровное давление, пока я поднимаюсь по ступенькам крыльца. Ноги дрожат, а желудок никак не решит, голоден он или его тошнит.

Внезапно Джеймс заполняет дверной проём, широкий, тенистый, созданный для поклонения и насилия в равной мере. Он цел. Это первое, что регистрирует мой мозг, и регистрирует с таким рывком, что я едва не падаю на покоробленные доски крыльца.

Целый, полностью обновлённый. Синяки исчезли. Сломанные пальцы выпрямлены и сгибаются у боков. Порезы, которые Алый Палач вырезал на нём, затянулись без шрамов, кожа гладкая и чистая, словно повреждения были просто дерьмовым черновиком, а кто-то их стёр. Даже старый шрам, рассекавший левую бровь, исчез.

Только глаза другие. Они мерцают, когда он смотрит на меня, от синего к чёрному, затем к горящему янтарно-золотому, а позади него, в тусклом коридоре, тени движутся, как крылья.

Его тени, не Папочкины. Я не знаю, откуда это знаю, но знаю.

— Молитва, — говорит он.

А потом я уже в его объятиях, прижимаюсь к нему изо всех сил. К херам боль. К херам истощение. Он — единственное, что имеет значение.

Джеймс крепко обнимает меня, хотя сдерживается, чтобы не причинить боль.

— Я думала, что потеряла тебя, — шепчу я.

— Не сможешь, даже если захочешь, — смеётся он.

— Я не хочу.

— Хорошо, — он отстраняется ровно настолько, чтобы обхватить моё лицо ладонями, его широкая, яркая ухмылка освещает меня изнутри. — Больше этого не случится, понимаешь? Я не позволю.

— Понимаю. И я тоже не позволю этому повториться, — киваю я.

— Мои тигриные полосы исчезли. Жаль, что ты их не увидела, — говорит он. — Блядь, надо было сфотографировать.

— Тигриные полосы?

— Тени, которые держали мою кожу вместе, выглядели как тигриные полосы, но, видимо, кожа их впитала, — Джеймс пожимает плечами так, будто говорит что-то нормальное. — Спроси Папочку.

Дом скрипит Папочкой. Заполняет коридор за Джеймсом, заполняет дом, заполняет каждую тень, каждую тишину и каждый холодный карман воздуха присутствием настолько огромным и плотным, что пройти через входную дверь, всё равно что шагнуть в грудную клетку чего-то древнего.

Он здесь. В доме, в котором больше не обязан находиться.

Этот факт бьёт меня на полушаге, и я останавливаюсь в коридоре, до сих пор держа руку на руке Джеймса. Печати Растворения больше нет. Я знаю это, потому что он был там, в ангаре, со мной, но ещё и потому, что Эдди всё объяснил.

Азраэль свободен. По-настоящему, полностью свободен. Он мог бы быть где угодно. Мог бы влиться в каждую тень этого города, этого штата, этого континента.

Но он здесь.

Он вернулся в свою клетку. Не потому, что прутья удержали его, а потому что внутри я.

Холодный огонь в моих венах, почти погашенный Печатью и близостью смерти, мерцает, разгорается ивспыхивает.

— Дом, — говорит Папочка.

Слово принадлежит ему, звучное и окончательное, и я знаю: он говорит обо мне, а не о разрушенном строении, в котором мы стоим. Дом — это женщина в коридоре, с синяком от капельницы на руке и больничной выпиской, смятой в кармане.

Я улыбаюсь и делаю шаг к нему, но колени подгибаются.

Я не падаю. Джеймс ловит меня с одной стороны, Эдди, с другой, и на миг я зависаю между ними. Обёрнутая тенью рука Джеймса на моей руке обжигает холодом, Эдди касается спины своим теплом, а Теневой Папочка повсюду вокруг, прижимается к коже со всех сторон, словно меня держит сама тьма.

— Я в порядке, — говорю я, и это такая прозрачная ложь, что даже попыткой не считается.

— Айе, — говорит Джеймс. — Выглядишь просто сияюще. Лучше, чем труп на конкурсе красоты.

— Спасибо, — я сжимаю его руку.

— Это правда. Я бы не соврал, — ухмылка раскалывает его лицо, мальчишеская, опасная, освещённая изнутри чем-то, что раньше было озорством, а теперь стало острее и смертоноснее.

Тени за его спиной расправляются и оседают, и вдруг понимание доходит до моего удручающе медленного мозга.

— Так, — говорю я. — Вы трахались друг с другом или?..

Эдди фыркает.

Ухмылка Джеймса становится шире.

— К сожалению, нет. Всё было очень торжественно. Кровь, клятвы и всякое такое, что можно найти вырезанным на монастырской стене. Откровенно разочаровывающе. Я предлагал, но у большого парня есть стандарты. К тому же не думаю, что его член в эту сторону смотрит.

Холод сгущается, и тени Папочки обвиваются вокруг меня крепче, словно в знак согласия.

Джеймс сгибает пальцы, и тени рябят по костяшкам, как тёмная вода.

— Я отдал ему кровь и душу. Он дал мне жизнь… и вот это.

Он переворачивает руку, и на мгновение тени уплотняются во что-то густое, остроугольное, в латную перчатку из живой тьмы, которая облегает его кулак, словно была для него выкована. Потом она снова растворяется в дыму.

— Я твойКулак, твоя досягаемость там, куда ты не можешь пойти, навечно связанный с ним и с тобой, — в его чёрных глазах вспыхивают угли, а затем снова гаснут до синевы.

Эдди вяло машет в его сторону.

— И глаза у тебя теперь так умеют.

— Айе. Глаза, это бонус, — подмигивает Джеймс. — Почтальона пугает до усрачки.

Значит, мы одинаковые, Джеймс и я, благословлённые тьмой и недостающими частями себя, которые мы давным-давно решили отбросить.

Я позволяю своим мужчинам, своим монстрам, провести меня через разорённую гостиную на кухню, где кто-то убрал битое стекло от окон и поставил на стойку кружку чая, от которой всё ещё идёт пар.

Джеймс улыбается мне.

— Я сделал его похожим на себя. Чрезмерным, сладким и очень неправильным.

Хмыкнув, я беру кружку. Чай слишком тёмный, чтобы быть просто чаем, но я обхватываю его ладонями и пью. Он чёрный как смоль, ошеломительно сладкий и такой правильный. Холодный огонь в венах выравнивается до низкого, ровного горения, похожего на возвращение домой после года изгнания. Мне уже лучше, даже сильнее.

Смертоноснее.

Когда я допиваю, объявляю:

— Ладно, я готова. Показывайте.

Джеймс открывает дверь в подвал своими тенями. Они текут из его пальцев к ручке, поворачивают защёлку и одним плавным движением распахивают дверь наружу, заставляя петли шептать, а не визжать. Он отступает в сторону и жестом указывает вниз по лестнице.

— После вас, моя Королева. Ваш гость ждёт.

Запах ударяет мне в нос на третьей ступеньке. Запах немытого тела, смешанный с химической резкостью страха. А под ним холод Папочки, глубокий и вездесущий, как температура склепа в январе.

Лестницу залатали, новое дерево на старых, тёмных опорах. Кто-то сделал это быстро, функционально, не заботясь об эстетике.

Внизу я нахожу подвал преобразившимся. Тени живые, густые и многослойные, создают стены внутри стен. Они расступаются, пока я спускаюсь. В центре пола, там, где раньше была Печать Растворения, круг темноты удерживает мужчину.

Он сидит на утрамбованной земле, спиной опираясь ни на что, только на тень, твёрдую, как камень, за его спиной, удерживающую его вертикально. Запястья связаны перед ним отростками тьмы, которые слабо пульсируют. Одна нога зафиксирована чем-то вроде сломанной ножки стула и полосами рваной ткани, пулевая рана в икре покрылась тёмной коркой, плоть вокруг распухла и воспалена там, где холод Папочки замедлил кровотечение, но не исцелил её. Оба запястья опухли, углы неправильные. Как и углы нескольких его пальцев.

Если не считать глубокой рассечённой раны на виске, обыденность его лица останавливает меня на последней ступеньке. Снова поражает, что он просто мужчина с таким лицом, которое увидишь за собой в очереди в продуктовом магазине и больше никогда о нём не подумаешь. В нём нет ничего, что выдавало бы устройство того, что живёт внутри.

Каждая женщина, которую он убил, видела это лицо. Это никакое лицо. Это лицо, которое скользит по миру без сопротивления, без памяти, без приличия выглядеть тем, чем является. Они видели его и не бежали, потому что бежать было не от чего.

Потому что он выглядит как никто.

Я спускаюсь с последней ступени. Свежая лампочка свисает с потолка и качается на шнуре от несуществующего сквозняка. Присутствие Папочки сгущается вокруг меня, не удерживая, просто сопровождая. Тёмная свита для тёмного возвращения домой.

Я иду к Алому Палачу.

Эдди занимает место слева от меня, так, чтобы видеть и Палача, и меня одновременно. Джеймс прикрывает справа, его чёрные глаза тлеют адским огнём. Папочка разливается повсюду.

Моя свита. Мои монстры. Каждая фигура ровно там, где ей место.

— Ты любишь имена, — говорю я Алому Палачу. — Думаешь, они клетки. Назовёшь мне своё?

— Они и есть клетки, — хрипло говорит он, сквозь дыхание, в котором теперь больше, чем боль.

Страх в его глазах — первая честная эмоция, которую я там вижу. Возможно, из-за раздробленных запястий, пулевой раны в ноге и того факта, что он заперт в разумной тьме в подвале дома, который хочет его сожрать. А может, потому что он наконец оказался по другую сторону, и вид отсюда совсем не похож на вид из-за скальпеля.

— Но имена ещё и раскрывают правду, — говорит он.

— Которой по счёту я была? — требую я. — Сколько их было до меня?

Он закрывает глаза, а когда открывает, я знаю, что он строит ложь.

Тени выстреливают из моих пальцев, бросаются к нему и ломают остальные пальцы.

Он кричит. Эдди не вздрагивает. Джеймс улыбается как безумец. Папочка пьёт этот звук и возвращает его холодом.

— Не смей, — говорю я, — тратить моё время.

Алый Палач моргает. Где-то внутри тех частей его головы, которые не состоят из ритуала и гнили, включается калькулятор. Он смотрит на меня, на Серу, на Пенелопу. Должно быть, видит что-то, чего не ожидал.

Потому что в следующее мгновение ломается.

— Ч-четырнадцать. Двенадцать в черте города. Две в округе. Ты должна была стать пятнадцатой.

Я смотрю на Эдди, а он выглядит так, будто в любую секунду может выстрелить Палачу во вторую ногу. Это больше, чем мы оба думали.

— Где ты их убил? — выдавливает Эдди.

Алый Палач сыплет разными местами, вроде складов и заброшенных зданий. Всё это места, где женщина могла кричать, а звук отскакивал бы от пустых стен и умирал, не добравшись ни до одного уха.

Джеймс сгибает теневые кулаки.

— И зачем тебе это, блядь, было нужно?

— Потому что я никто, — говорит Алый Палач. — Никто. Все — никто, если смотреть глубже.

— Ты хотел увидеть, что подо мной, — говорю я. — Вот она я. А теперь что под тобой? Кто ты?

Пауза, затем:

— Аллен. Аллен Уэбб.

Имя такое же обычное, как лицо. Имя, которое никто не вспомнит через пять минут после того, как услышит.

— И чем ты занимаешься, Аллен, когда не вскрываешь людей?

— Я всегда вскрываю людей, — что-то меняется в этих карих глазах. Возможно, гордость. — Техник в морге. Пятнадцать лет.

Информация щёлкает, вставая на место. Пятнадцать лет работы с мёртвыми. Пятнадцать лет знания, где скапливается кровь, где крепятся сухожилия и где кожа легче всего отделяется от мышцы.

Пятнадцать лет над телами, которые не могут кричать, и изучения того, как они выглядят, когда с них сняты все маски, содрано всё притворство, закончено любое представление.

Он не учился убивать. Он учился раздевать тела, а потом решил, что живым нужна та же услуга.

— Общественный колледж KCK? — спрашивает Эдди.

Алый Палач, Аллен, кивает.

Я училась в общественном колледже KCK, не пятнадцать лет назад, но всё же. Мир тесен, набит серийными убийцами и насильниками.

— Почему Сера? — требует Джеймс. — Почему именно она?

— Она уже преображалась, когда приехала. Сбрасывала старую кожу. Становилась чем-то новым, — его голова склоняется с тем взглядом сквозь стекло образца, даже сейчас, даже сломанный, связанный и напуганный. — Но она делала это неправильно. Строила новые маски вместо того, чтобы снимать старые. Собирала монстров, чтобы прятаться за ними, вместо того чтобы встретиться лицом к лицу с тем, кто она на самом деле.

— И кто я на самом деле? — спрашиваю я.

— Такая же, как я. Такая же, как все. Мясо, страх и отчаянная потребность быть увиденной, — его голос падает до шёпота, и на миг я слышу в нём одиночество, огромное и гулкое, пустоту мужчины, который годами проводил время с мёртвыми, потому что живые никогда не смотрели на него достаточно долго, чтобы заметить, что он есть. — Я просто хочу помочь тебе завершить процесс.

Я медленно иду к нему. Тени тянутся за мной, вытягиваются из стен, из пола, из самого холодного воздуха, текут следом, как свадебный шлейф из кошмаров.

Температура падает с каждым моим шагом, и я вижу, как его самообладание постепенно трескается. Как напрягаются уголки рта. Как слегка расширяются зрачки. Как связанные руки дёргаются в теневых путах, бессознательно, непроизвольно, животный протест тела против приближения того, что оно распознаёт как вершину пищевой цепи.

Как Королеву.

— Ты ошибаешься насчёт меня, — тихо говорю я, потому что громкость не нужна, когда тишина принадлежит тебе. — Ты ошибался насчёт них всех. Каждой женщины, которую убил. Ты не раскрывал правду. Ты навязывал собственную пустоту людям, которые пытались выжить. Которые пытались построить что-то из обломков того, что с ними сделали.

Я останавливаюсь достаточно близко, чтобы увидеть своё отражение в его глазах.

— Ты смотрел на женщин, которые боролись, меняли имена, уходили из прошлой жизни, заново собирали себя с нуля, и решил, что это слабость. Что это обман. Что это маска, которую нужно сорвать.

Наклоняюсь ближе. Холодный огонь в венах пульсирует, и я знаю, что мои глаза делают ту самую адскую штуку с угольным свечением, тьма просачивается в радужки, видимое доказательство того, что живущее во мне уже не совсем человеческое и давно таким не было.

Ещё до того, как я продала душу Папочке.

— Но они не прятались, Аллен. Онистроили. Так же, как строилая. А ты слишком пустой, чтобы это понять. Я не прячусь под своими масками.

Тени за моей спиной сжимаются, отвечая на остроту в моём голосе.

— Я иесть мои маски. Пенелопа, Сера. Каждое имя, которое я взяла. Каждый шрам, который заслужила. Каждый монстр, которого привязала к себе.

Я указываю назад, на Джеймса с его угольными глазами и руками в теневых латных перчатках, на Эдди с его разумом и его ровным, ровным сердцем, на огромное тёмное присутствие, наполняющее каждую стену, каждый пол и каждый вдох воздуха в этом доме.

— Это не моя маскировка. Это моя архитектура. Я построила себя из ничего, и то, что я построила, реальнее всего, что ты когда-либо сдирал, вскрывал или думал, будто понимаешь.

И тогда я вижу это. То, что подего маской, то, что он годами проецировал на других, потому что не мог столкнуться с этим в себе.

Страх. Простой, животный, неприкрашенный страх. Не перед Папочкой, не перед тенями, не перед Джеймсом, Эдди или холодом. Передомной. Перед тем фактом, что я — всё, о чём он убеждал себя, будто этого не существует: женщина, которую сломали и которая собрала себя заново не во что-то фальшивое, а во что-то большее. Во что-то, чему не нужно его откровение, потому что она уже прошла сквозь огонь и вышла с другой стороны, неся его в руках.

— Ты хотел встретить девочку под этой историей, — шепчу я.

Я уже достаточно близко, чтобы почувствовать его дыхание на лице, быстрое, неглубокое, пахнущее медью.

— Но под ней нет никакой девочки. Есть только история. И эта история о Королеве и её Монстрах.

Я выжидающе протягиваю руку в сторону.

За спиной слышу мягкий шёпот стали, выходящей из кожи. Краем глаза вижу, как рука Джеймса вытягивается из теней с его любимым ножом. Он вкладывает его в мою ожидающую ладонь.

Рукоять тёплая от его хватки, вес знакомый так, что во мне успокаивается что-то беспокойное. Лезвие ловит слабый свет с потолка, ровно настолько, чтобы провести серебряную линию в темноте.

Страх в глазах Алого Палача кристаллизуется во что-то яснее, во что-то похожее на узнавание. Он наконец видит меня, и не как образец. Не как незавершённый проект. А как то, что всегда якобы искал, но на самом деле никогда не хотел найти.

Правду.

— И вот, — говорю я, поднося лезвие достаточно близко, чтобы поймать его отражение, — что бывает, когда крадёшь у Королевы.