СЕРА

С Риверой что-то не так.

Позже той же ночью я стою у окна гостиной, кофе с виски остывает в руке, и смотрю на её машину, припаркованную на подъездной дорожке. Она не двигалась уже больше минуты. Ни смены позы. Ни взгляда на телефон. Даже свечения экрана, освещающего её лицо через лобовое стекло.

Просто… неподвижность. Возможно, она уснула, но это кажется не совсем верным.

Неправильность ползёт по позвоночнику, как ледяная вода, каждый позвонок считывает угрозу.

— Папочка? — ставлю кружку на подоконник.

Он уже материализуется, тени сгущаются у входной двери. Его угольные глаза вспыхивают ярче, пока он смотрит на меня, чувствуя то, что чувствую я.

— Опасность, — хрипит он, и слово вибрирует в половицах.

— Ты не почувствовал это раньше, как тогда, когда Алый Палач ждал в моей машине? — спрашиваю я.

Он начинает беспокойно вибрировать. Я воспринимаю это как «нет».

Я тянусь к телефону, чтобы позвонить Эдди, когда движение задевает периферию зрения.

Что-то тёмное, что-то, спотыкаясь, пересекает мой газон со стороны улицы.

Фигура, которая движется неправильно, шатается, падает вперёд на ладони и колени, волочит себя по мокрой траве с решимостью, граничащей с отчаянием.

Она валится в трёх метрах от моего крыльца и замирает.

У меня останавливается дыхание.

Даже в темноте, даже с такого расстояния, я знаю эту фигуру. Знаю эти широкие плечи, саму его огромность, то, как его тело занимает пространство.

— Джеймс.

Слово выходит сдавленным, неверящим. Я уже двигаюсь, хватаю пистолет с кофейного столика, где держала его с тех пор, как вернулась домой, телефон зажат в другой руке.

Папочка преграждает дверь раньше, чем я успеваю до неё дойти, его форма становится полностью плотной, неподвижной, как камень.

— НЕТ.

— Отойди, — пытаюсь протиснуться мимо него.

Это как пытаться сдвинуть гору.

— Ловушка, — его теневые руки сжимают мои плечи, холодные до ожога. — Сера. Ловушка.

— Мне похуй! — я вырываюсь из его хватки, паника царапает горло изнутри. — Это Джеймс там! Он ранен! Я ему нужна!

— Приманка, — голос Папочки сотрясает дом едва сдерживаемой яростью и страхом.

— ОТОЙДИ! — слова вырываются из меня, дикие и отчаянные.

Тени под моей кожей вырываются наружу. Они хлещут к нему, как щупальца.

Я бью его локтем в бок по пути к двери. Это как ударить дым, но, должно быть, в этом достаточно адреналина и моих кишащих теней, потому что он мерцает, на долю секунды теряет целостность, ровно настолько, чтобы я вырвалась, распахнула дверь и пересекла порог, выйдя в холодный ночной воздух, куда он не может последовать, где Печать держит его связанным, как бы он ни ярился.

— СЕРА! — его рёв летит мне вслед, сотрясая фундамент дома, заставляя окна дребезжать, — звук чистой муки.

Но я уже бегу вниз по ступеням крыльца, ботинки врезаются в мокрую траву. Земля скользкая и холодная, и я дважды едва не теряю равновесие, пока мчусь к рухнувшей фигуре.

Джеймс лежит на боку, лицом вниз в траве, одна рука вытянута к дому, словно он пытался доползти и у него кончились силы.

— Джеймс! — падаю на колени рядом, штаны тут же промокают насквозь. Бросаю пистолет и телефон на землю и дрожащими руками переворачиваю его. — О боже. О боже, Джеймс.

Его тело — руины.

Кровь покрывает каждый сантиметр. Один глаз полностью заплыл, плоть вокруг него фиолетово-чёрная и вздутая. Второй глаз находит меня сквозь марево, стеклянный и расфокусированный.

Дыхание вырывается из него влажными, мучительными рывками. Слишком громко. Слишком медленно. Звук человека, чьи лёгкие, возможно, наполняются кровью.

Но он жив.

Онжив.

— Я держу тебя, — мои руки зависают над ним, не зная, куда прикоснуться, где безопасно, где я не причиню ещё больше вреда.

Его рубашка и штаны изодраны, свисают кровавыми лохмотьями. Под тканью, ещё больше крови, свежей, сочащейся из вырезанных узоров на груди, животе, руках и ногах.

Я смотрю на машину Риверы, на единственного человека, который должен быть подмогой.

— РИВЕРА! МНЕ НУЖНА ПОМОЩЬ!

Она не двигается.

С этого угла, в свете, льющемся из моей открытой входной двери, я яснее вижу её через водительское окно. Вижу, как её голова откинута на подголовник. Вижу дорожку пенистой, густой слюны, тянущуюся из уголка расслабленного рта вниз по подбородку. Её глаза открыты, но ничего не видят.

Ёбаный в рот.

Позади меня тени Азраэля яростно бурлят вокруг дверной рамы, бьются о невидимый барьер порога, как зверь в клетке, бросающийся на прутья. Несколько лампочек, оставшихся целыми внутри, мигают, включаются, выключаются, включаются, выключаются в сбивчивом ритме. Его рёв бессильной ярости сотрясает окна, и трещины разбегаются по стеклу паутинными узорами.

Пальцы Джеймса распластаны в тошнотворно вывернутых направлениях, ногти сорваны начисто и покрыты запёкшейся кровью. Он слабо цепляется за мой рукав. Его рот двигается, пытаясь сформировать слова разбитыми, кровоточащими губами.

— Не говори, — я уже рыдаю, слёзы застилают зрение, пока пытаюсь подсунуть под него руки, поднять, затащить к дому, где Азраэль сможет помочь, где тьма сможет уберечь его. — Мне нужно занести тебя внутрь.

— Мо… — его голос — гравий, скребущий по битому стеклу. — Молит… ва…

— Береги силы, — выдавливаю я, сантиметр за сантиметром таща его назад. — Я тебя спасу.

— Бе… ги… — кровь пузырится у него на губах. — Беги!

Его здоровый глаз мечется к чему-то за моим левым плечом.

Укол попадает мне в шею, как осиное жало.

Остро. Холодно. Мгновенно.

Нет.

Нет.

Зрение мутнеет по краям, мир становится мягким и сновидческим. Колени подкашиваются.

Я пытаюсь повернуться. Пытаюсь увидеть, кто стоит за мной, но тело больше не отвечает. Мышцы не слушаются.

Мир заваливается набок, гравитация тянет вниз, к мокрой траве. Изуродованное лицо Джеймса то появляется, то расплывается перед глазами, его рот всё ещё двигается, всё ещё пытается предупредить меня, хотя уже слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно.

За моей спиной, откуда-то издалека, рёв Азраэля разрывает ночь, нечеловеческий и мучительный. Звук чего-то древнего и могущественного, что рвёт себя на части, пытаясь вырваться, пересечь порог, спасти меня.

Сам дом содрогается. Доски стонут. Стекло разлетается.

Но всё меркнет.

Всё меркнет.

А потом тьма заглатывает меня целиком.