ЭДДИ

Звонок поступает по дороге к дому Серы. Нам всё ещё нужно понять, что делать с Джеймсом, как его найти, где вообще начинать искать.

Но имя Винсента вспыхивает на экране моего телефона, как угроза.

Я подумываю не отвечать, дать звонку уйти на голосовую почту. Но это лишь отсрочит неизбежное, а сейчас отсрочка может поставить мишень мне на спину.

— Кроу, — отвечаю я.

— Ко мне. Сейчас. Нам нужно поговорить, — голос Винсента короткий, сдержанный, но я слышу под ним острый, как бритва, край.

Он сбрасывает, прежде чем я успеваю ответить.

Я сжимаю руль так сильно, что костяшки белеют. Потом съезжаю к обочине и какое-то время просто сижу там, стирая зубы в пыль.

Я быстро пишу Сере с одноразового телефона:

З

Её ответ приходит мгновенно:

Я знаю, она сходит с ума от тревоги. Я тоже. Я не слишком хорошо знаю Джеймса, но он слишком одержим Серой, чтобы просто взять и уйти.

К тому же я видел, в каком состоянии его фургон. Он в серьёзной беде.

Как и Винсент. И он это знает.

Район Винсента из тех, где газоны безупречно подстрижены, а секреты глубоко зарыты под изящным ландшафтным дизайном. Его дом стоит на углу, белый двухэтажный, с чёрными ставнями. Внутри горит каждая лампочка.

Я паркуюсь на подъездной дорожке за его чёрным внедорожником. Административный отпуск Винсента объявили сегодня утром, сначала нам в участке, на напряжённом, молчаливом брифинге, а позже прессе, в тщательно выверенных формулировках о «проводящемся расследовании обвинений в коррупции».

Его фундамент трещит.

Но раненый зверь опаснее всего.

По пути к крыльцу я не могу сдержать смешок, вспоминая, как Сера оставляла ему там горящие пакеты с собачьим дерьмом. Она усилила свои действия против него в десять раз.

Входная дверь открывается, прежде чем успеваю постучать, и я мгновенно делаю лицо пустым.

Винсент стоит в дверном проёме, подсвеченный сзади, всё ещё в выглаженных брюках и рубашке на пуговицах, несмотря на поздний час. Галстука нет, верхняя пуговица расстёгнута, единственная уступка давлению, под которым он находится. Лицо собрано, но я вижу напряжение в челюсти и лёгкую дрожь в руке, когда он жестом приглашает меня внутрь.

— Эдди. Спасибо, что приехал.

Формальность совершенно неуместна. Мы уже за пределами притворства.

Я молча вхожу в безупречный холл и оглядываюсь в поисках его жены. Не вижу её, не слышу, чтобы она двигалась где-то в доме. Она либо наверху прячется, либо ушла.

Винсент ведёт меня по коридору в свой кабинет. Тёмное дерево и кожа. Логово мужчины, построившего свою жизнь на власти и контроле. Его книжные полки заставлены юридическими текстами и мемуарами о реальных преступлениях. Махагоновый стол занимает половину комнаты. На барной тележке в углу, дорогой виски в хрустальных графинах.

Он не предлагает мне сесть, не наливает виски, просто разворачивается и смотрит на меня глазами, в которых не осталось ни капли цивилизованности.

— Административный отпуск, — напряжённо говорит он. — На время расследования. Ты знаешь, каково это, детектив. Не так давно я отстранил тебя. Так что ты понимаешь, каково это, когда всё, что ты построил, ставят под сомнение люди, которых там не было, которые не понимают, каких жертв требует поддержание порядка.

— Да, сэр, — я сохраняю нейтральный тон, потому что не знаю, что он хочет услышать, а неправильный ответ может быстро всё обострить.

Он бьёт ладонью по столу. Звук раскалывает комнату, как выстрел.

— Не надо мне этого грёбаного «сэр», Эдди. Я всё ещё шериф этого города. Всё ещё твой начальник. Они могут отстранить меня, расследовать меня, втоптать моё имя в грязь, но я не закончил. Даже близко нет.

Он меряет шагами комнату до окна, спина жёсткая, взгляд устремлён на безупречный газон и пустую улицу за ним.

Когда он снова говорит, его голос словно лёд поверх кипящей ярости.

— Я знаю о ней.

Желудок проваливается, но я не реагирую. Не могу реагировать.

— О ней? — сохраняю тон растерянным, отстранённым.

— Сера Вэйл. Или, лучше сказать, Пенелопа Сескени? — Винсент поворачивается, глаза сцепляются с моими с хищной сосредоточенностью. — Ты думал, я не сложу два и два? Судья Каллахан оказывается мёртв, а улики ведут ко мне. Фарли, мой друг, остаётся без кисти. И всё это происходит после того, как она приезжает в мой город.

Он пересекает комнату тремя длинными шагами и останавливается прямо передо мной. Близко. Слишком близко. Вторгается в моё пространство, проверяя мою реакцию.

— Ты её трахаешь, да? Или она трахает тебя. Так или иначе, ты выбрал сторону, детектив. И неправильную.

— Я понятия не имею, о ком или о чём вы говорите, — ложь выходит гладко, словно я отрабатывал её годами. Пульс остаётся ровным, дыхание спокойным. — Если у вас есть доказательства проступка с моей стороны, предъявите их официально. В противном случае этот разговор окончен.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но он преграждает мне путь. Его рука выстреливает вперёд, хватая меня за плечо.

— Доказательства, — улыбка Винсента — сплошные зубы, острая и безрадостная. Он наклоняется ближе, его дыхание горячее у моего лица, пахнет алкоголем и чем-то кислым. — Мне не нужны доказательства, Эдди. У меня есть власть. Связи. И когда это расследование развалится, а оно развалится, когда я раздавлю каждого, кто решил, что может меня уничтожить, я позабочусь, чтобы каждая, кто раздвигала перед тобой ноги, заплатила за твоё предательство.

Челюсть сжимается.

— Это угроза?

— Обещание, — он выпрямляется, с нарочитой, контролируемой аккуратностью поправляет манжеты. — Начну с твоей маленькой шлюхи. Серы. Пенелопы. Или каким именем она там сейчас пользуется. Я закончу то, что начал с ней в Канзас-Сити. И на этот раз прослежу, чтобы она не ушла. Я буду трахать её, пока она не сдохнет.

Ярость заливает вены, бело-горячая и ослепляющая. Рука дёргается к оружию. Каждая мышца в теле сжимается, готовая уложить этого хищника навсегда.

Но я не дам ему того, чего он хочет, доказательства моей причастности, оправдания для того, что он планирует, повода разогнать это до насилия, которое он сможет провернуть в свою пользу.

— Я не знаю никого с таким именем, — мой голос ровный и холодный. — И, если вы снова будете угрожать мне или кому-то ещё, я сообщу об этом по надлежащим каналам. Мы закончили.

Я поворачиваюсь к двери.

— Мы закончили, когда я скажу, что мы закончили! — голос Винсента летит мне вслед, поднимается, теряет контроль. — Ты выбрал не ту сторону, Эдди! Когда всё будет гореть, я прослежу, чтобы ты смотрел! Я заставлю тебя смотреть, как забираю у тебя всё!

Я продолжаю идти, через кабинет, через холл и наружу, в холодный ночной воздух, который после удушающего жара его ненависти ощущается как отпущение грехов.

Руки дрожат, когда отпираю машину и завожу двигатель. Я проезжаю три квартала, прежде чем мне приходится свернуть к обочине, потому что зрение плывёт, адреналин волнами обрушивается на организм.

Он знает. Возможно, не всё. Возможно, не полный масштаб того, что мы сделали, что сделала Сера. Но достаточно. Достаточно, чтобы нацелиться на неё. Достаточно, чтобы выступить против неё со всей тяжестью ярости отчаявшегося человека и любых ресурсов, к которым у него всё ещё есть доступ.

Я сижу там пять минут, дышу, возвращая себя в реальность. Потом достаю телефон и пишу Сере:

Оставляю машину на боковой улице в пяти кварталах от её дома. Прогулка пойдёт мне на пользу, сожжёт адреналин, поющий в венах, даст время подумать, как сказать ей, что Винсент что-то планирует. Что-то жестокое, что-то окончательное.

Когда наконец добираюсь до её улицы, Ривера дежурит снаружи в своей машине. Она кивает, когда я прохожу мимо, её острые глаза отслеживают мои движения. Я благодарен, что Сера не одна, ни внутри, ни снаружи.

Я стучу.

Сера открывает дверь почти сразу. Одного взгляда на моё лицо ей хватает, чтобы понять: что-то не так.

— Что случилось?

Я вхожу. Температура мгновенно падает, и монстр Серы проявляется раньше, чем я успеваю закрыть дверь. Тени сгущаются в углу, эти горящие угольные глаза устремлены на меня с нечеловеческой пристальностью, считывают язык моего тела, мой страх, мою ярость.

— Винсент знает о нас, — слова выходят сырыми, очищенными от притворства. — Или знает достаточно. Он скоро выступит против тебя.

Лицо Серы не меняется. Она просто закрывает дверь, запирает её и снова поворачивается ко мне с тем жутким спокойствием, которое надевает, когда всё совсем плохо.

— А его жена? — тихо спрашивает она.

— А что его жена? — моргаю я.

— Она в порядке? Он её не тронул?

— Сера, — я подхожу ближе, сжимая её плечи. — Я говорю тебе, что твой насильник планирует прийти за тобой, а ты спрашиваешь о егожене?

— Потому что она тоже женщина, — рука Серы поднимается, ложится мне на сердце, её прикосновение ледяное. — Потому что она в такой же опасности, как и я. Может, даже в большей, потому что она заперта с ним в том доме.

Я смотрю на неё. На эту сломанную, жестокую женщину, в которой больше сочувствия, чем заслуживает этот прогнивший мир.

— Я её не видел. Дом казался пустым, если не считать его. Но, Сера, его загнали в угол. Административный отпуск, расследование подбирается всё ближе, репутация разрушена. Ему больше нечего терять.

— Отчаявшиеся мужчины совершают ошибки, — медленно кивает Сера.

— Отчаявшиеся мужчины ещё и сжигают всё дотла, — я встречаюсь с ней взглядом, мне нужно, чтобы она поняла серьёзность. — Он угрожал именно тебе. Не просто расплывчатые угрозы. Он сказал мне прямо, что собирается сделать. Я не буду это повторять, но… он имел в виду каждое слово.

Облик её монстра за её спиной яростно мерцает. Температура падает ещё на градусов пять. Мороз расползается по окнам спиральными узорами.

Но Сера даже не вздрагивает.

— Он тебе тоже угрожал?

— Это неважно.

— Для меня важно.

Я накрываю её руку своей там, где она лежит у меня на сердце.

— Он знает, что я как-то замешан. Знает, что кто-то организует его падение, и подозревает, что я часть этого. Но он сосредоточен на тебе. Ты центр его ярости. Он знает, или думает, что знает, что ты архитектор его разрушения.

— Хорошо, — она отступает, её глаза вспыхивают той нечеловеческой тьмой, тени кружатся в радужках. — Я буду готова.

— Сера…

— Нет, — её голос — сталь. — Сейчас у нас есть проблемы серьёзнее, чем истерика Винсента Хэрроу. Мне нужно знать всё, что ты знаешь об Алом Палаче. Где он может держать Джеймса. Всё.

Уверенность в её голосе должна бы меня пугать. Холодный расчёт. Готовность поставить месть и спасение выше собственной безопасности.

Вместо этого она стабилизирует что-то сломанное у меня в груди.

Я достаю телефон и смахиваю к делу, которое уже загрузил на него. Это против протокола, но и многое из того, что я делал в последнее время, тоже.

— Ладно. Я покажу тебе всё.

Мы переходим к кухонному столу. Её монстр следует за нами, его облик нависает у края комнаты, как грозовая туча, молчаливый, но присутствующий, слушающий.

— У Алого Палача семь подтверждённых жертв за последние восемнадцать месяцев, все женщины от двадцати до тридцати пяти. Паттерн устойчивый: жертвы недавно пережили серьёзные перемены в жизни. Новые имена, новые города, уход из брака, смена религии, отказ от лекарств. Женщины в переходном состоянии. Женщины, изобретающие себя заново.

Челюсть Серы напрягается.

— Женщины, которые прячутся, и некоторые из них ждут момента, чтобы броситься в атаку.

— Именно, — нажимаю на фотографию жертвы. — Для каждой жертвы одна и та же методика. Он их связывает. Здесь видны следы от пут на запястьях и лодыжках, иногда на шее. Обычно верёвка, иногда пластиковые стяжки. Но он осторожен. Путы достаточно тугие, чтобы контролировать, но расположены так, чтобы избежать серьёзного повреждения артерий, пока он не будет готов.

Я открываю фотографии запястий Мелиссы Холлоуэй, жертвы, которую Сера нашла у себя в подвале. Синяки глубокие, фиолетовые, почти чёрные, обхватывают её тонкие кости, как гротескные украшения.

— Непосредственная причина смерти бывает разной, но это всегда долго. Никогда быстро. Его не интересует эффективность, он хочет, чтобы они как можно дольше оставались в сознании и всё понимали. Удушение встречается часто, но медленное. Ручное, собственными руками для самого убийства. Он хочет чувствовать, как они уходят. У некоторых жертв есть признаки асфиксии: пластиковые пакеты, подушки. Одну утопили в ванне, снова и снова удерживая под водой, пока она больше не смогла сопротивляться.

Лицо Серы остаётся бесстрастным, но пальцы сжимаются в кулаки на столе.

— Сексуального насилия никогда нет, — продолжаю я. — Никаких травм гениталий, никаких признаков изнасилования или сексуального контакта. Дело не во власти через осквернение. Во всяком случае, не в такой. Это о чём-то другом. О контроле, да, но контроле философском. Он видит себя художником, раскрывающим правду.

Я смахиваю к другому набору фотографий.

— После смерти он их позирует. Всегда тщательно, всегда с намерением. На коленях, в молитве, с мёртвой, обожжённой розой в сложенных руках. Положение для него важно. Это часть послания.

— И ногти, — тихо говорит Сера, не отрывая взгляда от крупного плана ярко-красных ногтей на бледной, мёртвой плоти.

— Верно. Лак для ногтей, — открываю несколько изображений с одним и тем же кричащим, карамельно-красным оттенком, нанесённым на одну жертву за другой. — Он наносит его посмертно. Всегда один и тот же оттенок, мы установили, что это дешёвая марка под названием «Crimson Kiss», продаётся в большинстве аптек и на заправках. Нанесён густо, неровно, будто он торопится или ему плевать на эстетику. Но выбор цвета намеренный. Красный, как правда, как кровь, как то, что он считает честностью под поверхностью.

Я приближаю руки Мелиссы Холлоуэй. Лак наляпан вокруг кутикул, пачкает кожу. На большом пальце правой руки лак сколот, должно быть, она царапала что-то в последние мгновения.

— Он красит каждый ноготь на руках, но не на ногах. Без исключений. Это часть его ритуала, его подпись, как и разбитое зеркало, которое он оставляет после себя, — я пролистываю фотографии с места преступления. — Он хочет, чтобы они видели себя во фрагментах. Для него цельность — ложь.

Сера наклоняется ближе, изучая изображения с холодной пристальностью.

— Он их изучает. Выслеживает. Узнаёт всё о том, кем они были раньше. Это часть его философии. Ты не можешь сбежать от того, кто ты на самом деле. Маски, которые мы носим, ложь, а он видит себя тем, кто срывает их.

Я открываю последний элемент подписи.

— А ещё отпечаток ладони.

Красный отпечаток ладони господствует на стене на каждой фотографии места преступления. Заявление права собственности на правду, которую он, как ему кажется, раскрыл.

— Это красная краска. Выглядит как отпечаток человеческой ладони, но отследить его невозможно. Он носит ультратонкие латексные перчатки, отлитые с типовыми узорами отпечатков пальцев. В его сознании отпечаток ладони представляет универсальную правду, не конкретно его, а правду, которая касается всех нас. Иногда он оставляет рядом с отпечатком послание красной краской, иногда нет.

Я указываю на снимок на телефоне.

ПРАВДА ГРОМЧЕ ЕЁ ГОЛОСА

— Он безумен, — бормочет Сера.

— Безумен и с философией, — поправляю я. — И это делает его опаснее. Он не убивает случайно или импульсивно. Каждая жертва выбрана тщательно. Каждая смерть преднамеренна. Каждый элемент места преступления — заявление.

Я откидываюсь назад.

— Он видит в тебе свой шедевр, Сера. Главную загадку. Женщину, сменившую имя, переехавшую в новый город при загадочных обстоятельствах, явно скрывающую травму и тайны. Он одержим тем, чтобы сделать тебя «настоящей», что бы это ни значило в его извращённой картине мира.

Глаза Серы сужаются, пока она смотрит на мой телефон, кулаки сжимаются ещё сильнее.

Я открываю поведенческий профиль ФБР.

— Он очень умён, вероятно, образован. Возможно, имеет опыт в медицине, анатомии или похоронном деле. Вероятно, ему от конца тридцати до середины сорока, судя по сложности его методов. Физически крепкий, раз способен подавлять и перевозить жертв. Предполагаемый рост от метра семидесяти одного до метра восьмидесяти шести, среднее телосложение. Ничего примечательного во внешности. Такой парень, мимо которого пройдёшь на улице и тут же забудешь.

— Значит, им может быть кто угодно.

— Почти. Именно это отчасти и делает его таким опасным.

Сера смотрит на фотографии, лицо непроницаемо.

— А что насчёт мест? Куда он их забирает? Где он делает свою… работу?

— Он ни разу не использовал одно и то же место дважды, — я откидываюсь назад, и в голос просачивается раздражение. — Но у нас есть патрули вокруг его обычных локаций: заброшенные здания, подвалы, складские боксы, старые склады. Где-то уединённое, где он может работать без помех часами, иногда днями. И после он скрупулёзно всё зачищает. Никакой ДНК, никаких отпечатков, никаких волокон, ничего, что можно отследить.

— Значит, Джеймс может быть где угодно.

— Да, может, — от этого признания плечи опускаются. — В Уичито полно пустых зданий. Всё равно что искать иголку в горящем стоге сена.

Сера долго молчит, пальцы барабанят по столу. Затем поднимает взгляд, острый и сосредоточенный.

— Что ещё? Теории, которые вы не отрабатывали. Предчувствия. Что угодно.

Я смахиваю к фотографиям, которые пришли сегодня днём, к тем, что не дают мне покоя с тех пор, как я их увидел.

— Осколки зеркала вокруг тела Мелиссы Холлоуэй были наполовину скрыты в земле, поэтому, когда мы их обнаружили, заметили кое-что, частично спрятанное под тем местом, где её уложили в твоём подвале. Больше нашли, когда один из офицеров поскользнулся на земляном полу.

Я протягиваю Сере телефон.

На фотографии семиконечная звезда, глубоко вырезанная в утрамбованной земле. В каждой вершине начертаны слова письменностью, которую я не узнаю. А в центре, имя, написанное теми же древними буквами.

Температура в комнате падает ещё на пять градусов, моё дыхание туманится.

— Ты знала, что это там? — осторожно спрашиваю я.

— Нет, — её голос едва громче шёпота. — Я была слишком отвлечена мёртвой женщиной в своём ёбаном подвале, чтобы изучать пол под ней.

Монстр проявляется плотнее, его форма мерцает, когда он наклоняется через плечо Серы, чтобы посмотреть на экран. Его реакция мгновенная и нутряная, шипение, как пар, вырывающийся под давлением, тени яростно извиваются по комнате, заставляя лампы мигать.

— Что это? — требует Сера, глядя сначала на него, потом на меня.

Я приближаю фотографию, показывая детали резьбы.

— Я отправил это эксперту. Доктору Камиле Рэйес, специалисту по древней символике и религиозной иконографии в Уичитском государственном университете. Получил её ответ сегодня днём.

Я открываю письмо и читаю вслух:

— Это Печать Растворения. Происхождение дошумерское, возможно, ещё древнее. Использовалась в ритуалах связывания, чтобы ловить и удерживать зло или того, кто был испорчен злом. Семь вершин представляют семь форм связывания: умалить, ограничить, истощить, забыть, связать, опустошить, заставить молчать. Каждое слово, приказ, ограничение. Имя, начертанное в центре, привязывает печать к конкретной сущности, делая связывание личным.

Рука Серы слегка дрожит, когда она приближает центр печати.

— Что за имя?

— Согласно переводу доктора Рэйес, фонетически это что-то вроде… Азраэль.

Звук, который издаёт теневой монстр, нечеловеческий. Это рёв чистой, первобытной ярости. Тени взрываются наружу, как детонация, растрескивая штукатурку на стенах, разбивая стакан на кухонной стойке. Мороз расползается по столу, по полу, взлетает по стенам, как живой лёд.

— Папочка! — резко бросает Сера, вскакивая. — Прекрати!

Но тени продолжают разрастаться, яростные и хаотичные, дом стонет под тяжестью его ярости. Потолочные балки скрипят. Окна дребезжат в рамах.

Я инстинктивно тянусь к пушке, зная, что она бесполезна, но нуждаясь в иллюзии контроля, пока по потолку над нами расползаются трещины.

Сера без колебаний идёт к нему, прямо в водоворот теней и ледяного холода.

Она тянет руку, её ладонь исчезает в тёмной, бурлящей массе его формы.

— Папочка. Прекрати. Пожалуйста.

Медленно, мучительно медленно, тени отступают. Его форма уплотняется во что-то отдалённо человекоподобное, глаза горят, как угли в умирающем огне.

— Это твоё имя, — тихо говорит Сера, её рука всё ещё погружена в его теневую грудь. — Ведь так? Азраэль. Вот кто ты на самом деле.

Имя повисает в воздухе, как проклятие.

Его форма мерцает, нестабильная.

— Почему ты не сказал мне? — спрашивает она. — Почему не сказал, что кто-то связал тебя здесь? Запер в этом доме?

Его тело содрогается. Когда он наконец говорит, слово едва выходит хрипом, вырванным откуда-то из глубины, из раны.

— Забыл.

Сера качает головой, глядя вверх, на теневое подобие лица.

— Кто-то связал тебя здесь, в моём доме, и поэтому ты не можешь уйти. Кто мог так с тобой поступить?

Он не отвечает, только льнёт к её прикосновению.

Не кажется подходящим моментом напоминать ей, что Печать Растворения используется, чтобы удерживать зло, так что я уверен, у того, кто её здесь поставил, были причины.

— Печать, — тихо вмешиваюсь я, возвращая её внимание. — Доктор Рэйес объяснила. Печати Растворения предназначены делать ровно то, на что указывает название: со временем растворять сущность. Сжимать её до ничто. Морить её без силы, без памяти, без личности, пока она едва остаётся в сознании. Духовная тюрьма, которая веками медленно казнит заключённого.

Сера смотрит на своего монстра, и на её лице вспыхивает что-то яростное и защитное.

— Её можно разрушить? Печать? Если мы её разрушим, ты сможешь покинуть этот дом? Сможешь помочь нам найти Джеймса?

Монстр неуверенно мерцает. Он не знает. Или тоже забыл.

— Я могу спросить доктора Рэйес, — предлагаю я. — Возможно, она знает, как разобрать Печать.

— Сделай это, — говорит она, поворачиваясь ко мне. — Нам нужно освободить Азраэля. Нам нужно каждое преимущество, какое мы можем получить.

Форма Азраэля пульсирует в согласии, тени защитно сгущаются вокруг Серы, как плащ.

Я начинаю писать письмо доктору Рэйес, тщательно подбирая слова.

Сера стоит у окна, смотрит в темноту, где машина Риверы несёт караул.

— Я зажата между двумя хищниками, — тихо говорит она. — Но добычей я больше не буду.