ДЖЕЙМС

Пока жду, когда закончится смена Серы на заправке, чтобы мы могли спланировать следующий шаг к падению Винсента, я наблюдаю за ней, как всегда, смотрю, как она наклоняется и тянется, боготворю изгиб её задницы под тонкой тканью штанов, пока она снова пополняет запасы конфетных напитков, на этот раз через фильтр моих камер.

Моя девочка. Моя Молитва.

Моё грёбаное сердце колотится о рёбра, барабанной дробью, которая никогда не стихает, когда она у меня перед глазами.

Я припарковался у дальнего края стоянки, зажатый между проржавевшей машиной и тенями там, куда не совсем дотягивается свет фонарей.

Дождь хлещет по крыше моего фургона сплошными потоками. Над головой гремит гром, так близко, что дрожит шасси. Шторм нарастал весь вечер, и в нём есть что-то тёмное, электрическое. Он заставляет волосы у меня на шее вставать дыбом, будит каждый боевой инстинкт, который я оттачивал годами насилия.

Что-то не так.

Я ёрзаю на водительском сиденье, осматривая мониторы. Сера выпрямляется, потягивая спину. Магазин пуст, кроме неё и ещё одной девчонки, которая пялится на шоколадные батончики так, будто они задолжали ей услугу. Снаружи парковка залита дождём и тенью. Не движется ничего, кроме ливня.

А потом я вижу это.

Не на мониторах. Через залитое дождём лобовое стекло.

Тень отделяется от более густой черноты возле мусорных контейнеров сбоку здания.

Высокая, среднего телосложения, не идёт, а течёт, жидкая тьма, льющаяся по мокрому асфальту.

Направляется прямо к моему фургону.

Сначала я думаю, что это Теневой Папочка Серы, но нет, им он быть не может.

Тень обретает форму фигуры. Матово-чёрная одежда поглощает тот скудный свет, что ещё есть. Чёрная балаклава.

Дождь стекает с него потоками, словно он сделан из масла. Он пересекает пятнадцать метров между контейнером и моим фургоном за считаные секунды и останавливается у моей двери.

И эти глаза, господи, эти глаза. Пустые дыры, пробитые в ткани. Не смотрят, а пялятся, видят меня насквозь.

Эти мёртвые глаза сцепляются с моими через залитое дождём стекло.

Мышечная память берёт верх. Моя рука уже под приборной панелью, пальцы смыкаются на рукояти «Глока» раньше, чем осознанная мысль успевает меня догнать. Сняв с предохранителя, я поднимаю оружие.

Каждая мышца в моём теле сжимается, но, прежде чем я успеваю выстрелить, он двигается.

Появляется его левая рука, и в ней он держит что-то короткое и цилиндрическое, обмотанное чёрной изолентой.

Он с силой бьёт этим по стеклу прямо там, где мой висок.

Словно он заключил сделку с Богом или Дьяволом, окно взрывается ровно в тот миг, когда ночь разрывает гром.

Я инстинктивно вздрагиваю.

Тысячи алмазных осколков брызжут внутрь, жалят лицо, шею, застревают в волосах, как ледяные осы. Холодный воздух и дождь врываются через рваную дыру.

Его рука проскальзывает в разбитое окно раньше, чем последние осколки успевают упасть на пол. Быстрая, как бросок гадюки.

Его рука в перчатке сжимает моё запястье с пистолетом в сокрушительной хватке. Кость скрежещет о кость. Боль простреливает предплечье. «Глок» дёргается у меня в руке. Палец судорожно жмёт на курок.

БАХ.

Даже с глушителем выстрел оглушает в замкнутом пространстве. Вспышка выстрела озаряет салон фургона, как молния. Пуля пробивает потолок, выбивая дыру размером с кулак. Стекловолоконная изоляция сыплется вниз белыми хлопьями. Уши заходятся криком, высокий звон заглушает всё.

Прежде чем успеваю прийти в себя, внутри оказывается его вторая рука.

Шприц. Игла блестит среди падающего стекла. Целится мне в шею.

Я бью левой рукой вверх, метя в его локтевой сустав там, где рука просунута в окно. Он смещается в последний момент, и я промахиваюсь.

Его хватка на моём правом запястье усиливается. Сухожилия натягиваются, грозя порваться. От боли перед глазами вспыхивает белый свет. «Глок» выскальзывает из онемевших пальцев, со стуком падая на коврик.

Левой рукой я вцепляюсь ему в лицо, пальцами цепляясь за балаклаву, за глаза, за любую мягкую плоть. Он плавно переносит вес, вытягивая мою зажатую правую руку вниз и наружу, через разбитое окно.

Плечо взрывается болью. Сустав выкручивает, почти выворачивая из впадины. Торс скручивает, плечо прижимает к сиденью, рука торчит наружу сквозь зазубренные стеклянные зубья, обрамляющие оконную раму.

Он дёргает мою руку вниз, так что стекло впивается в неё. Плечо щёлкает, как ещё один выстрел. Взрывается новая боль.

Игла находит мою шею прямо под линией челюсти.

Холодная сталь прокалывает кожу.

А затем разливается огонь.

Наркотики вливаются мне в вены, мгновенно и сокрушительно. Мышцы превращаются в воду. Зрение сужается в тоннель, края чернеют. Фургон кружится. Я пытаюсь зарычать, выругаться, дотянуться до запасного клинка, пристёгнутого к лодыжке. Или до моего «Глока». Или до чего угодно.

Конечности не слушаются.

— Не-е, — выходит влажным бульканьем.

Слюна течёт из моих обмякших губ.

— Смирно, зверь, — бормочет голос.

Его голос ровный и пустой, словно он успокаивает бешеную собаку.

Тьма бросается с краёв. Я царапаюсь против неё, борюсь, ярюсь. Моя последняя связная мысль — Сера: её лицо на мониторах, далёкое, расплывчатое, ничего не подозревающее.

А потом ничего.

Только дождь, барабанящий по крыше фургона, гром, бунтующий в облаках.

И пустые глаза, смотрящие, как я падаю.

Сознание врезается в меня, как несущийся поезд. Боль. Повсюду.

Холод просачивается в кости от металлического стула, прикрученного к каменному полу. Кожаные ремни впиваются в запястья, лодыжки, поперёк груди, так туго, что я едва могу вдохнуть. Вкус крови и рвоты наполняет рот.

Голова пульсирует, послевкусие седативного заставляет единственную голую лампочку над головой пульсировать, как злобное солнце. Воздух густой от вони сырого камня, плесени, старой мочи, дерьма и свежей меди.

Я в подвале. Этот факт грозит отбросить меня назад во времени, но я отказываюсь растворяться в этих воспоминаниях.

Он здесь, мужчина, который похитил меня, стоит в тенях у верстака. Инструменты тускло поблёскивают под ярко-белым светом. Точные, острые штуки, такие предназначены для вскрытия. В руке у него маленькая цифровая камера, красный индикатор записи светится, как демонический глаз.

Он делает шаг вперёд, держа камеру ровно.

— Боль раскрывает правду, Джеймс. Посмотрим, из чего ты сделан под кожей.

Его голос звучит так спокойно, будто он обсуждает погоду, а не мою скорую разборку на части.

Я знаю, кто он, понял ещё с тех пор, как он подкрался к моему фургону и одолел меня, но не хочу это признавать. Я не его обычный типаж.

Это Алый Палач.

Он ставит камеру на штатив, направленный прямо мне в лицо, и поправляет угол. Довольный, поворачивается к столу и берёт тонкогубцы.

Я шиплю, когда он приближается, и ненавижу, что это всё, на что я способен. Он останавливается перед моей правой рукой, пристёгнутой к подлокотнику ладонью вверх. Прикасается тонкогубцами к ногтю на большом пальце, просто лёгкий удар.

— Эта маска, — мягко говорит он. — Твёрдая и защитная. Бесполезная против настоящего давления.

Он зажимает губки на ногте. Крепко. Давление приходит мгновенно, сокрушительное, нарастающее глубоко под ногтевым ложем.

— Расскажи мне о Сере. Или, лучше сказать, о Пенелопе.

У меня сбивается дыхание. Нет. Никогда.

— Иди… нах…

Он тянет, медленно и ровно. Мучительно. Ткань под ногтем рвётся. Раздирается. Кричащая боль стреляет вверх по руке, взрывается в черепе. Я выгибаюсь в ремнях, из содранного горла вырывается рёв. Ноготь выскакивает с омерзительным чавкающим звуком. Кровь мгновенно выступает из обнажённой, содранной плоти под ногтём.

Он поднимает ноготь, рассматривает его в ярком свете и бросает на металлический поднос.

— Один, — считает он.

Он переходит к указательному пальцу. Зажим. Рывок. Медленно. ЧАВК. Кровь, куда больше, чем я думал. Звон.

— Два.

Средний палец. ЧАВК. Звон.

— Три.

Безымянный. ЧАВК. Звон.

— Четыре.

Мизинец.

— Пять.

Боль нереальная. Сосредоточенный огонь в каждом кончике пальца. Слёзы текут по моему лицу, смешиваясь с соплями и по̀том. Я задыхаюсь, хватаю воздух, как утопающий.

Он переходит к левой руке. Тот же метод. Большой. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец.

Десять ногтей. Десять сырых, кровоточащих ран. Десять кругов Ада. Руки пульсируют. На подносе лежит жуткая коллекция. Дыхание выходит рваными толчками.

Он аккуратно вытирает тонкогубцы, кладёт их и берёт скальпель. Лезвие холодно подмигивает.

— Кожа, — объявляет он, — гибкая. Обманчивая. Она скрывает месиво под собой.

Он касается кончиком чувствительной кожи на внутренней стороне моего левого предплечья и нажимает. Лезвие рассекает кожу, как масло. Холодная сталь, потом жгучая боль, потом горячая кровь, текущая наружу. Он делает точный надрез длиной в пять сантиметров и откладывает скальпель.

Затем он берёт другой инструмент — крошечный пинцет с загнутым кончиком. Он вводит крючок под край разрезанной кожи и оттягивает её назад. Медленно. Намеренно. Отделяя верхний слой.

Ощущение такое, будто он сдирает пластырь, сделанный из моих грёбаных нервов. Боль ослепляет. Я кричу, пока голос не срывается, дико бьюсь в неподатливых ремнях. Кровь течёт по руке, капает на каменный пол.

Кап. Кап.

— Один слой снят, и уже столько всего открылось, — бормочет он.

Он делает ещё один надрез рядом и сдирает ещё одну полоску, обнажая под ней сырую, блестящую красную мышцу. Подвал плывёт. Чёрные пятна пляшут перед глазами, и когда он сдирает ещё одну полоску, на этот раз выше, на бицепсе, я уже не могу понять, его ли голос говорит или голос из моего прошлого.

— Осквернил таинство, мелкий язычник!

— Не… — пытаюсь сказать я, но мой голос сломан.

Воспоминания поглощают меня.

Я снова съёжился на холодном каменном полу ризницы20. Запах ладана и пыли забивает нос, пока лицо моего отца багровеет от ярости. Он поднимает тяжёлую алтарную ограду и обрушивает её мне на бок. Взрывается белый огонь. Не могу дышать. Не могу кричать.

Отец Алистер Мак-Дугал. Слуга Божий. Мучитель собственного единственного сына.

Застряв между прошлым и настоящим, я чувствую, как с моей грудной мышцы сдирают полоску побольше, прямо над сердцем. Боль визжит как банши у меня в голове.

— Умерщвляй плоть в подвале, — давит голос отца, безжалостный. — Пусть крысы составят тебе компанию в темноте. Пусть попробуют твои слёзы на вкус. Там тебе самое место, зверь. Только этого ты и заслуживаешь.

Полная тьма. Я жмусь в углу, дрожу, слишком напуганный, чтобы уснуть. Скребущие когти. Писк в пустоте. Ближе. Ближе. Я своим детским, тонким голоском умоляю его открыть дверь, вкус соли и отчаяния горит на губах.

— ХВАТИТ! — визжу я, выплёвывая кровь. — ОСТАВЬ ЭТО ПОГРЕБЁННЫМ!

Алый Палач снова берёт скальпель и проводит им по кровавому месиву моей груди, останавливая холодное остриё у сырой плоти возле моего соска.

Я убил святого монстра, отца, когда мне было шестнадцать. Я смотрел, как свет покидает его глаза. Я наконец заставил замолчать голос, который твердил, что я проклят.

Он снял ремень. Тяжёлая латунная пряжка в виде креста блестит в свете огня.

— Иди сюда, никчёмный выродок! Пора каяться!

Он замахивается, но я ловлю его за запястье. Его глаза выпучиваются от потрясения, затем от чистой, брызжущей слюной ярости.

— Отпусти меня, отродье Сатаны!

Я толкаю его. Сильно. Он отшатывается, сапоги цепляются за потёртый коврик. Он рушится вниз, задницей ударяясь о каменный очаг. Кочерга стоит в решётке камина, железный кончик раскалён до вишнёво-красного. Он вскакивает, лицо — маска нечестивой ярости.

— Я САМ ТЕБЯ ОЧИЩУ!

Он бросается вперёд, пальцы скрючены, словно когти.

Инстинкт берёт верх, как и чистая, неподдельная ярость. Я хватаю кочергу и бью. Раскалённый докрасна кончик пробивает мягкую плоть под его подбородком, входит выше, в кость, в мозг, с мокрым хрустом.

Его глаза сцепляются с моими, полные потрясения, а потом… ничего. Плоские и пустые.

Горячая кровь хлещет мне на руки, на коврик, который мама так старалась держать чистым. Её крик из коридора высокий, пронзительный и бесконечный.

— АЙЕ! — реву я, и этот звук вырывается из самой глубокой, самой чёрной ямы моей души. — АЙЕ, Я УБИЛ ЭТОГО БЛАГОЧЕСТИВОГО УБЛЮДКА! ЗАСАДИЛ ЁБАНУЮ КОЧЕРГУ ЕМУ В ЛЖИВУЮ ГЛОТКУ! ОН ЭТО ЗАСЛУЖИЛ! ОН ЗАСЛУЖИЛ ХУДШЕГО! ОН ЗАСЛУЖИЛ ГОРЕТЬ!

Алый Палач смотрит теми же плоскими, пустыми глазами, а затем медленно кивает.

— Да. Зверь без маски. Насилие, которое и есть твоя правда. Твоя суть. Дай мне увидеть всё.

Он опускает скальпель и берёт другой инструмент, заострённое шило. Затем снова идёт ко мне.

— Ты убиваешь, потому что жаждешь этого. Потому что ярость кажется чистой. Незамутнённой. Разве нет?

— ПОШЁЛ НА ХУЙ! — кричу я, и ярость поглощает меня, прожигая боль насквозь.

— Посмотрим, как глубоко уходит нора зверя, — поднимает он шило.

Он вонзает его в сырую, содранную плоть на моём плече, целясь в нервный пучок.

Эта боль за пределами. Она разбивает последнюю хрупкую плотину, сдерживавшую берсеркерскую ярость, которую папаша ковал во мне всю жизнь. Ярость, монстр, которого я держал в клетке, обуздывал, контролировал ради Серы, вырывается наружу.

Перед глазами всё белеет, и я вижу только чистый, опаляющий красный. Мир исчезает. Есть только ОГОНЬ. ПОТРЕБНОСТЬ УНИЧТОЖАТЬ.

Я реву, и этот звук выдирается из бездны, сырой и нечеловеческий. Выгибаюсь и бьюсь в ремнях с силой проклятого. Мышцы натягиваются, грозя порваться. Кожа скрипит и стонет. Болты визжат в своих гнёздах. Кровь брызжет из моих разодранных запястий и лодыжек там, где глубоко впиваются ремни.

Я проклинаю Алого Палача. Проклинаю грёбаное небо. Проклинаю Бога и Дьявола. Брызги слюны и крови слетают с моих губ. Я — воплощённое насилие. Я — монстр, сорвавшийся с цепи. Я — зверь, которого создал мой отец.

Алый Палач отступает, чтобы наблюдать за каждым спазмом, каждым криком, каждой каплей кровавой слюны. Моим полным унижением. Моим окончательным распадом. Моей фундаментальной, неоспоримой правдой.

Он позволяет мне яриться. Позволяет мне измотать себя в неразрывных путах.

Время выгорает, но в конце концов мой рёв превращается в рваные вдохи. Моя борьба слабеет, тело становится разбитой, кровоточащей руиной. Красная пелена отступает, оставляя меня обмякшим в кресле, дрожащим, как перепуганный ребёнок, избитый в шотландской церкви. Кровь мерно капает из дюжины ран. Содранная кожа кричит. Руки бесполезные, измученные обрубки.

— Теперь ты видишь гниль внутри, — заявляет Алый Палач. — Хищника под притворством. Ты не можешь защитить свою Серу от тьмы этого мира. Ты и есть тьма.

Он идёт к лестнице в углу и начинает подниматься.

— Отдыхай, зверь. Это был всего лишь пролог. Ей нужно увидеть, кто ты на самом деле.

Он открывает дверь наверху, и полоска серого света проливается вниз, пока дверь снова не захлопывается. Замок срабатывает окончательным, пустым щелчком.

Тьма. Густая. Абсолютная. Холодная.

Тишина, если не считать рваного сбоя моего дыхания.

И ровный, ритмичный стук моей крови, капающей на холодный каменный пол.

Кап… Кап… Кап…

Монстр в подвале.

Именно такой, каким папаша всегда говорил, что я стану.