СЕРА

Где Джеймс нашёл Майкла Девлина после того, как тот сбежал от полиции, отправив жену в больницу? Ну конечно, у него дома.

Честно, полиция вообще там проверяла? Без детектива Эдди департамент шерифа состоит из одних обезьян с жетонами? Логически я понимаю, что у департамента и так руки заняты серийным убийцей, да ещё и без одного отличного детектива, но всё же.

Тупость. Она жжёт.

Джеймс творит свою магию с дверью, на этот раз с чёрного хода, чтобы избежать любопытных соседей, и вот мы уже внутри. Здесь тихо и неподвижно, и каждое наше движение звучит как выстрел.

Рядом со мной Джеймс открыто держит свой любимый нож — толстое, зловещее лезвие с потёртой рукоятью, которая сидит в его хвате так, будто выросла там. Точно не инструмент для тонкой работы.

Мой пульс остаётся ровным, пока мы крадёмся по дому и прислушиваемся к любым признакам Девлина. В животе не свивается ни тени колебания, только холодная, твёрдая цель.

Когда мы поднимаемся по лестнице, запах пота становится удушающим, таким сильным, что оседает на задней стенке горла. Одна из спален наверху — пустошь из выброшенных коробок от замороженной еды, банок из-под газировки и заляпанной, продавленной кровати.

И вот он.

Именно такой, каким я его себе представляла: одутловатое лицо, жирные редеющие волосы и клочковатые татуировки, будто их набивал малыш. Он заснул на животе под утреннее ток-шоу, беззвучно идущее в углу.

Джеймс проводит лезвием ножа по подошве босой ноги Девлина.

Тот рывком садится и моргает в замешательстве, потом его свиные глазки яростно сужаются в щёлки, когда он сначала видит меня.

— Какогохуя? — рычит он, с трудом поднимаясь на ноги. Рот кривится в похотливой усмешке. — Ты ещё кто такая, сладкая? Потерялась? Ищешь, где хорошо провести время?

Его взгляд опускается к моей груди и задерживается.

Джеймс входит в поле его зрения, в два шага пересекая грязный ковёр. Его кулак, с костяшками как камни, врезается мужчине в челюсть.

Звук влажный, мясистый, с хрустом, и почему-то он напоминает мне, как наступаешь на гнилую дыню. Голова Девлина дёргается назад. Брызги крови и слюны описывают дугу в воздухе.

Он валится обратно на кровать, словно марионетка с обрезанными нитями, потом соскальзывает и заваливается набок на пол. Приземляется тяжело, издавая булькающий, захлёбывающийся звук. Его челюсть висит под гротескным углом, уже сломанная от одного-единственного удара.

А мы только начинаем.

Я прохожу глубже в комнату и встаю над ним. Он смотрит вверх, глаза теперь широко распахнуты, полны животного ужаса и непонимания. На разбитом рту пузырится кровь. Он пытается заговорить, но наружу выходит только бульканье.

— Ты отправил её в больницу, — мой голос ровный и мёртвенно спокойный. Голос, выносящий приговор.

Он пытается отползти назад, по-крабьи, но координация уже ушла.

— Мы пришли, чтобы ты больше так не делал, — говорю я.

Он бешено мотает головой, лихорадочно, умоляюще, слабо скребя по грязному ковру. Теперь он понимает. Понимает в точности, что это такое.

Я киваю Джеймсу.

Он хватает его дёргающуюся левую руку и прижимает коленом к полу. Мужчина визжит — высокий, приглушённый звук сквозь сломанную челюсть.

Джеймс поднимает нож, и тот тускло поблёскивает в свете телевизора. Затем опускает его по жестокой, точной дуге на локтевой сустав.

Хруст выходит громче, чем треск его сломанной челюсти. Кость поддаётся. Сухожилия и мышцы рвутся. Мужчину сводит судорогой всем телом, его крик сминается во влажный, захлёбывающийся хрип.

Джеймс переходит дальше, и следующей его взгляд выбирает коленную чашечку Девлина. Тяжёлый удар ботинком, нанесённый с ошеломляющей силой. Ещё один тошнотворный хруст. Мужчину выгибает над полом, глаза закатываются, потом он оседает, хныча и неконтролируемо дрожа.

— Я оставлю себе твой череп, — говорит ему Джеймс. — Знаешь, что я люблю делать с черепами, старина Деви? Я трахаю их в глазницы, пока кости орбит не трещат и не крошатся. Иногда, пока глаза ещё внутри. Обычно хватает одного толчка. Ты знаешь, каково это — трахать что-то так сильно, что ломается кость? Знаешь это чувство, когда острые осколки кости скребут по твоему члену, пока не пойдёт кровь?

Ебать. Я выдыхаю, достаточно громко, чтобы Джеймс это заметил.

— Тебе это пришлось по вкусу, Молитва? — спрашивает он с лукавой улыбкой.

— Угу, — говорю сбивчиво и трусь бёдрами друг о друга. — Покажешь мне как-нибудь?

Его взгляд вспыхивает жаром, когда он окидывает меня с головы до ног — от пылающих щёк к тяжело вздымающейся груди, к бёдрам, ищущим трения в пустом воздухе.

— Это я сейчас открыл в тебе новый кинк?

— Похоже на то, — ухмыляюсь я.

— Айе, тогда мне придётся с этим поторопиться.

И Джеймс продолжает, в более быстром, жестоком ритме, добивая Девлина.

Кровь брызжет, описывает дуги, густыми тёмными лужами растекается по грязному ковру. Медный запах заполняет комнату, перебивая вонь немытого тела.

Я стою и смотрю, отстранённо, но заворожённо, мысленно всё отмечая, пока моё тело вспыхивает нуждой. Удовлетворение становится почти осязаемым, разливается по моим венам пульсирующим жаром, сходящимся у меня между ног.

Я знаю, что будет после того, как Джеймс закончит с жестоким финалом Девлина. То же самое, что случилось после Рика, когда убийство перетекло в еблю, размывая грань между ними и делая их неотличимыми.

Я опускаю руку в трусики, пока он делает своё дело, и обнаруживаю, что уже насквозь мокрая и вся пульсирую.

Это не просто наказание. Это стирание. Этого жалкого, жестокого подобия мужчины разбирают по кускам. Это правосудие, доставленное моимКулаком.

Сила Джеймса пугающе прекрасна. Он — чистое, сосредоточенное насилие.

Моё насилие.

Джеймс останавливается и смотрит, как я медленно ласкаю клитор, наблюдая за ним — уже покрытым кровью и ошмётками, — и он стонет, проводя ладонью по твёрдому члену поверх джинсов.

— Только попробуй кончить без меня, — рычит он.

— И не собиралась, — шепчу я, хотя мне хочется, чтобы он поторопился.

Окинув меня почти благоговейным взглядом, он стягивает чёрную футболку и швыряет её на пол, обнажая огромные, перевитые мышцами мускулы. А потом снова принимается за дело.

Жизнь покидает Девлина медленно, неохотно, впитываясь в ковёр под ним. Его глаза стекленеют, застыв на потолке, отражая мерцающие кадры: две женщины на утреннем ток-шоу обсуждают уход за кожей.

Наконец дрожь прекращается. Бульканье стихает. На комнату опускается тишина — густая, тяжёлая, нарушаемая лишь рваным дыханием Джеймса.

Он стоит над телом, тяжело вздымая грудью. Он забрызган кровью, его лицо, шея, руки и грудь расписаны багровыми полосами. Костяшки у него содраны. Глаза дикие, зрачки расширены, и они впиваются в меня.

Жар в его взгляде — не просто адреналин. Он звериный, первобытный. Он разжигает что-то глубоко у меня в животе, искру, которая взрывается лесным пожаром.

Я смотрю в ответ на эту сырую, пугающую силу. На абсолютную, непоколебимую преданность, превратившую его в этот двигатель разрушения.

Для меня.

Смертоносная красота этого ошеломляет, и желание снова ударяет в меня — горячее, срочное, неоспоримое. Это сила, разделённая тьма, полная завершённость этого акта.

Он преодолевает расстояние между нами одним длинным шагом. Его рука, липкая и тёплая от кровавого месива, обхватывает моё лицо. Я льну к ней, прижимаясь щекой к липкому теплу. Запах меди, пота и насилия заполняет мои ноздри. Другая его рука ложится мне на бедро, пальцы собственнически впиваются.

— Ну как я? — спрашивает он с этой своей манящей, безумной ухмылкой.

— Ужасающе, — ухмыляюсь я в ответ.

Его рот врезается в мой. Зубы царапают мою губу, и медный привкус крови наполняет рот. Его ли это кровь, моя или мертвеца — я не знаю, но это неважно. На вкус она как победа.

Он с силой вжимает меня в стену рядом с дверью, и сверху сыплется гипсовая пыль. Его тело давит на моё, твёрдые мышцы к мягкой плоти, а кровавое месиво между нами становится скользкой, скрепляющей пастой. Его рука зарывается в мои волосы, оттягивая голову назад и обнажая горло. Его дыхание горячее и рваное на моей коже.

В другой руке у него всё ещё нож. Холодная сталь упирается мне в бок через тонкую рубашку. Ощущение его, ножа, этой плотской силы между нами вырывает у меня стон.

Он чуть отстраняется, ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и его глаза полыхают. Медленно, нарочно он поднимает нож, а затем проводит им дорожку вниз по моему горлу, по бешено бьющемуся там пульсу, поверх уже оставленных на мне меток моегоТени и моегоРазума.

Контраст обжигает — холод металла, жар тела, липкое тепло крови. Угроза и обещание, неотличимые друг от друга.

У меня сбивается дыхание, и я выгибаюсь навстречу его прикосновению, требуя большего.

— Сделай это, — шепчу я, голос хриплый. — Пометь меня.

Его глаза вспыхивают, когда он поворачивает лезвие и легко прижимает его к коже чуть ниже моей ключицы. Потом давление усиливается. Острая боль, пробуждающая каждую клетку моего тела.

Я резко втягиваю воздух. Там, где расходится кожа, расцветает тепло. На поверхность выступает тонкая, идеальная алая линия. Джеймс смотрит на неё заворожённо. Его дыхание сбивается, когда он опускает голову, и его язык — горячий, шершавый — слизывает мою кровь.

Жжение усиливается, когда он вдавливает лезвие глубже, смешиваясь с жаром, скапливающимся низко у меня в животе, превращаясь во что-то совершенно иное. Боль и удовольствие сливаются в одну белую, раскалённую точку.

Он продолжает сосать и лизать рану, пока мои бёдра инстинктивно подаются вперёд.

Но потом я слегка отталкиваю его назад и хватаю скользкую от крови руку, в которой он держит нож. Я направляю лезвие, прижимая остриё к твёрдой, как камень, мышце у него на груди, прямо над сердцем. Его идеальная, прекрасная кожа проминается, а затем расходится. На поверхность выступает одна тяжёлая капля крови, тёмная на размазанном по нему кровавом месиве.

Я подаюсь вперёд и слизываю её, и его стон вибрирует во мне, отдаваясь прямиком в моей киске. Звук, который я издаю в глубине горла, толкаясь бёдрами ему навстречу — это гортанная мольба.

Затем его руки оказываются на мне, он разрывает мою одежду, пока я не остаюсь полностью обнажённой и такой же покрытой кровью, как и он. Он поднимает меня и с силой прижимает к стене, а я обхватываю ногами его талию.

Он возится с ремнём, с ширинкой, и вот он уже здесь — толстый и горячий, давящий на меня. Входит в меня одним брутальным толчком. Я вскрикиваю, звук вырывается из горла — наполовину боль от растяжения, наполовину чистое облегчение.

Он вбивается в меня, и каждый толчок сотрясает мой позвоночник о стену. Я отвечаю ему ударом на удар, мои ногти прорывают кровавые борозды на его спине, а зубы впиваются в жилистую мышцу его плеча.

Жжение от пореза вспыхивает при каждом движении. Запах крови и секса дурманит меня и вводит в транс.

Он снова находит мой порез своим ртом, посасывая, сильно кусая, посылая через меня новые разряды боли-наслаждения. Я тянусь вниз, пальцы находят рану, которую я нанесла на его груди, смешивая его кровь с моей и кровью Девлина.

Затем просовываю свои скользкие пальцы между нами и ласкаю клитор, преследуя пылающую спираль, закручивающуюся внутри меня. Джеймс рычит у моей кожи — звук дикий и собственнический. Его темп становится неистовым, наказывающим. Стена за моей спиной дрожит.

Он всё ещё держит нож и медленно, осознанно ведёт остриём к моему соску. Кончик замирает прямо под ним, в волоске от того, чтобы проткнуть кожу.

Я ахаю, выгибаясь навстречу. Опасность возбуждает — обещание боли, так близкое к экстазу.

— Сделай это, — умоляю я, мой голос сорван и надломлен. — Порежь меня там. Пожалуйста, Джеймс. Заставь меня истекать кровью для тебя.

— Ты этого хочешь, девочка? Хочешь, чтобы я вскрыл тебя, пометил эту хорошенькую сиську как свою? — его дыхание вырывается с хриплым шипением, этот шотландский акцент становится густым и грязным. Он придавливает кончик ровно настолько, чтобы на чувствительной коже появилась ямка, пока не прорезая её. Его бёдра резко толкаются вперёд, загоняя член глубже и заставляя меня стонать. — Ты такая порочная маленькая Королева, вымаливаешь лезвие, пока я трахаю тебя досуха. Я дам тебе то, чего ты жаждешь. Истекай кровью для меня, а я выпью тебя до дна, как причастное вино.

Эти слова прошивают меня огнём.

— Да. Режь меня. Сейчас, — неистово киваю, вцепившись в его плечи.

Он не колеблется. Нож впивается — неглубокий, точный разрез сбоку соска. Боль взрывается, резкая и яркая, смешиваясь с нарастающим удовольствием. Кровь проступает мгновенно, тёплая струйка бежит по груди.

Я вскрикиваю — звук наполовину крик, наполовину стон. Он наблюдает за этим, его голубые глаза затуманены жаром, затем он опускает голову, языком слизывая кровь с соска, втягивая её в рот. Боль пульсирует в такт его толчкам, подталкивая меня выше, ближе к краю.

Разрядка разбивает меня. Моё тело зажимает его, яростно выгибаясь. Необузданный, гортанный крик вырывается из моего горла, разлетаясь эхом в маленькой, пропитанной кровью комнате. Он следует за мной мгновения спустя, его рёв приглушён, пока он всасывает мой кровоточащий сосок в рот. Затем он вбивается глубже и изливается в меня горячими толчками.

— Ох, ебать, Молитва, — стонет он, и я думаю, что это самый сексуальный звук, который я когда-либо слышала.

Мы оседаем у стены, сползая на пол в кучу, скользкие от пота и крови. Всё ещё соединённые, мы дышим в рваном унисоне.

Я смотрю на тело рядом, на обмякшее лицо, развороченную челюсть, неестественные углы конечностей и чувствую лишь глубокое, пробирающее до костей ощущение правильности. Ощущение чистоты в этом больном, насквозь прогнившем мире.

Вот кто мы такие. Что мы делаем. Кем мы стали вместе.

Джеймс шевелится рядом со мной, тянется к своей рубашке, находит относительно чистый край и осторожно, почти нежно стирает самую густую кровь с моего лица. Его большой палец мягко проводит по припухшей отметине, оставленной его зубами на моём плече, рядом с отметинами моегоТени и моегоРазума. Контраст между этой нежностью и насилием, случившимся несколько минут назад, резок, но в то же время идеально уместен.

— Это наше причастие, айе, Молитва? — тихо говорит он. — То, как мы преклоняемся у алтаря чужих грехов в нашей собственной частной церкви.

Я киваю и прислоняюсь головой к его плечу. Кровь липнет к нашей коже и смешивается со спермой, стекающей между моих ног.

— Это наше причастие, — говорю я, — и наше правосудие, оплаченное кровью.

От этих слов Джеймс улыбается, его голубые глаза светятся изнутри. Мы сидим так долгие минуты, вдыхая последствия случившегося и обозревая нашу «церковь».

Наконец Джеймс достаёт из кармана коробок спичек «Gas N' Go» — тот самый, на котором я записала имя Девлина.

— Готова?

Я киваю.

Он встаёт, поднимая меня за собой, и заправляется обратно в джинсы и футболку, пока я тоже натягиваю свою одежду. Подбирает свой нож, вытирает начисто о майку мертвеца и убирает в кобуру, спрятанную в джинсах.

Пока он достаёт пилу для костей из своего рюкзака и принимается за голову Девлина, я держу открытым пластиковый пакет.

— Ты сохранил голову Рика? — спрашиваю я.

— А ты как думаешь? — улыбается и подмигивает Джеймс.

— Думаю, я хочу увидеть, как ты её трахнешь.

Это приносит мне ещё одну ослепительную улыбку.

Когда мы заканчиваем, он зажигает спичку, чтобы уничтожить улики.

Мы смотрим, как пламя распространяется и пожирает всё вокруг, и Джеймс берёт меня за руку. Его хватка крепкая и уверенная.

Когда огонь подбирается к нам совсем близко, мы разворачиваемся и выходим, рука об руку, оставляя наше смертоносное святилище позади.